Глубже

Йорк Робин

Ленивое тепло. Связь. Безопасность и тишина в месте, где я была одинока и напугана, а голоса в моей голове звучали громко уже несколько недель. Месяцы. Он накладывает на меня чары, погружает меня в великолепное оцепенение, в котором я могла бы целовать его вечно и быть совершенно довольной.

У нас есть пятьдесят минут.

Эта мысль щелкает пальцами в моем сознании.

Пятьдесят минут. Сколько их осталось?

Мои губы опухшие, мягкие и влажные. Я

не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь целовалась так сильно. Конечно, я наверняка должна была целоваться так с Нейтом в первые месяцы нашего знакомства? Но, когда я думаю о таком далеком прошлом, то вспоминаю в основном споры. Мы целовались, а потом он хотел еще, а я останавливала его, и он отстранялся, обижался, страдал.

Уэст опирается на один локоть, его ноги и бедра отведены в сторону. Я не знаю, тяжело ли ему. Меня это не волновало, я не думала. Была слишком занята поцелуями и не знала, на что это похоже.

Давалка, — говорят интернет-задроты, но на этот раз они правы. Я просто забыла. Забыла о них.

Я разрываю поцелуй, чтобы повернуть голову и посмотреть на время на телефоне. Осталось десять минут. Мы целуемся уже тридцать пять — сорок минут, и я ни о чем не думала. Но десяти минут должно хватить, если нам нужно сделать кое-что другое. Дать Уэсту кончить.

Мысль острая, неуютная.

Я спрашиваю его:

— Ты...?

— М-м-м.

Он прижимается ртом к моей шее. Не обращая внимания на мою попытку расспросить его.

Обхватываю пальцами толстую кожу его ремня. Подношу их к пряжке, тяжелой и угрожающей.

Вытаскиваю кожу из петли.

Рука Уэста накрывает мою.

— Что ты делаешь?

— У тебя... у тебя скоро занятия, так что...

Уэст отклоняется и садится. Ему приходится пригнуть голову из-за двухъярусной кровати.

— У меня скоро занятия, и?

— Я не хочу, чтобы ты... — не могу этого сказать. — Забудь об этом.

Он хватает меня за подбородок, поворачивает мою голову и заставляет смотреть на него. Он не позволяет мне отвести взгляд. Это чертовски раздражает, и я ненавижу это.

— Доверься мне, — говорит он. — Мне нужно, чтобы это произошло — нужно, чтобы мы сделали это правильно. Чтобы ты говорила со мной, рассказывала, что тебе нравится, чтобы я не пытался просто угадать или сделать что-то, чего тебе возможно не хочется. Мне это нужно.

Я не могу сказать «нет». Во всем, что ему нужно. Как бы мне ни было неприятно, я должна сказать ему об этом.

— Я подумала, что тебе, возможно, некомфортно. От такого количества... от поцелуев, возможно, это заставляет тебя... быть невыносимо твердым, и, если у нас осталось всего несколько минут до занятий, мне лучше... помочь тебе кончить.

Он просто сидит, наблюдая за мной и нахмурив брови. Не могу сказать, о чем он думает — злится ли он или расстроен, смущен или, может быть, хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте. С какой-нибудь девушкой, которая не является

такой запутанной чудачкой.

Затем он наклоняется ко мне, ловит меня за талию и притягивает к себе на колени.

Он целует мои волосы, возле самого уха.

— Он действительно сделал с тобой что-то, да?

Я думаю о том, чтобы сказать: «Кто?» или «Нет», но я дрожу, и во рту у меня привкус аккумуляторной кислоты, так что, да.

Да. Думаю, да.

— Мне нужно уйти через минуту, — тихо говорит Уэст. — Я не хочу. Но я должен.

— Знаю.

— Мне нравится целовать тебя, Кэр, — он прижимается губами к моей шее. Его рука обвивает мою спину, его ладонь лежит на моем бедре. Ее тяжесть — идеальна. — Тебе нравится целовать меня?

— Да.

— Хорошо.

Его рот движется вниз к моему плечу, к обнаженному участку кожи у выреза моей рубашки. К впадинке за ухом, где его дыхание заставляет меня дрожать. Он находит мой рот, и наши губы снова встречаются, горячие, влажные и совершенные, идеальные.

— Тебе нравится это? — его голос — это рычание, низкий гул, отчетливый, как движения его пальцев между моих ног.

— Да.

— Тогда это все, что важно. Тебе нравится. Мне нравится. Начало, середина, конец. Здесь и сейчас нет финала. Это все, что важно прямо сейчас.

Он снова целует меня, поэтому я не могу думать о том, правда ли то, что он сказал. Я просто обхватываю его шею руками, перебираю его волосы, кончиками пальцев очерчиваю его ухо и целую его в ответ. Под рождественскими огнями, в нашем убежище. Поцелуи за поцелуями, прикосновения рук и губ.

Все и сразу. Все.

А потом у нас заканчивается время. Мне требуется секунда, чтобы понять, что писк, который я слышу — это его телефон.

— Ты поставил будильник?

— Знал, что иначе я никогда не остановлюсь.

Неохотно он стаскивает меня со своих коленей и тянется к телефону, выключая его. Затем он встает, поправляет ремень, зашнуровывает ботинки.

Когда он поднимает голову, его глаза полуприкрытые и сексуальные, губы покраснели, щеки налились краской. Взгляд на него делает со мной что-то безумное: влажный жар сжимается между ног, тепло распространяется. Я жалею, что не расстегнула его рубашку, пока была такая возможность. Увидеть больше его. Прижаться к его голой коже.

В следующий раз.

Боже, надеюсь, что следующий раз будет.

— Ты придешь сегодня в пекарню? — спрашивает он.

— Да.

— Круто. Я вернусь во вторник. Если ты хочешь, чтобы я вернулся.

— Да. Хочу.

Он берет свое пальто с дивана и надевает его. Когда его рука лежит на дверной ручке, он говорит:

— Для протокола, Кэр?

— Да?

— Я тверд, как гребаный камень.

Он выскользнул за дверь, а я все еще улыбаюсь, как идиотка, когда Бриджит возвращается с занятий.