Глубже

Йорк Робин

— Нет, — он сосредоточен на месте на полу, как будто все секреты мира написаны там.

— Я тебе противна.

— Нет.

— Ты жалеешь, что поцеловал меня.

Он на долю секунды встречается взглядом. А затем снова смотрит на тайное место.

— Да, — но потом снова смотрит на мое лицо. — Нет.

— Так какой ответ?

— Оба.

— И что мне с этим делать, Уэст?

Он вздыхает. Его волосы падают вперед, закрывая глаза, и он зажимает руки между коленями, на браслете на запястье написаны буквы его имени, символ всего того, чем он

не хочет со мной делиться.

— Я с самого начала говорил тебе, как все будет с нами.

— Ты сказал, что не будешь меня трогать.

Он кивает, но не поднимает глаз.

— Но ты же трогал меня.

— Я, бл*дь, знаю это, Кэролайн.

— Не срывайся на мне. У тебя нет никакого права. Мы оба были там. Мы оба целовались.

— Да, но это мне пришлось прыгать с балкона, не так ли?

— И поэтому ты злишься на меня?

— Я не злюсь на тебя!

Наконец-то он смотрит на меня, но это не помогает. Его насупленные брови и нахмуренный взгляд означают, что он на что-то злится. Если это не я, тогда что?

— А похоже, что так и есть.

Он встает. Несколько раз прохаживается взад-вперед. Смотрит на двухъярусные кровати, на пустой стол Бриджит, на мой захламленный стол. Он поднимает фотографию в рамке, на которой я с отцом и сестрами на выпускном в школе, и кладет ее обратно.

Он указывает на фотографию.

— Знаешь, что я ему сказал?

— Кому, моему отцу?

Он скрещивает руки.

— Я сказал: «Так это твоя дочь?». Это было после того, как я отнес тебя по лестнице и положил на кровать. Я стоял прямо над тобой, смотрел на твои сиськи и сказал: "Я прямо, напротив. Совместное общежитие, чувак. Это будет здорово".

Он использует свой голос наркоторговца, голос укурка — совершенно фальшивый, если ты знаешь Уэста, но до ужаса убедительный, если не знаешь. Я точно слышу, как это должно было звучать для моего отца. Как будто его малышка поселилась в доме напротив у насильника или, по крайней мере, развратного гада.

Это чудо, что папа вообще уехал из Патнема.

— Зачем?

— Чтобы у тебя была веская причина держаться от меня подальше.

— Да, это я уловила, но все равно не понимаю. И не пытайся кормить меня всякой ерундой о том, что я богатая, а ты бедный, или ты слишком благородный, или еще что-нибудь.

Он гримасничает. Отходит к окну, поворачиваясь ко мне спиной.

— Я не благородный.

— Тогда кто ты?

Нет ответа. Молчание затягивается, часы Бриджит отбивают секунды — одну, две, три, четыре, пять, без ответа — пока вдруг Уэст не поворачивается и не говорит:

— Я чертов эгоист, ясно? У меня есть планы на будущее, и тебя в них нет. Ты никогда не будешь в них участвовать, Кэр, поэтому мне просто имеет смысл держаться от тебя подальше, чтобы я мог сосредоточиться на том, что важно.

Что важно.

И это не я.

Я смотрю на Смурфетту у себя на коленях, на ее золотистую копну волос, на ее дурацкие туфли и платье, и мне хочется ударить ее. Хочется ударить себя, прямо туда, где болит,

туда, где слова Уэста вонзились в старую жгучую рану под моими легкими, в ту жизненно важную точку, в которую он продолжает бить меня, даже не заботясь об этом.

Он не пытается причинить мне боль. Он просто эгоист.

— Не смотри так, — говорит он.

— Я буду смотреть так, как захочу, — я выделяю каждое слово, медленно и тщательно, потому что не хочу, чтобы он знал, что причинил мне боль.

Переворачиваю подушку и обвожу контур шляпы Мозговитого Смурфа. Я всегда отождествляла себя с Брэйни.

— Кэр...

— Наверное, тебе лучше уйти.

Он поднимает пальто. Подходит к двери. Я жду, когда она откроется, жду, когда он выйдет, жду, когда начнется та часть моей жизни, в которой нет Уэста.

Но он стоит там, а потом наклоняется к двери и со всей силы бьет по ней ногой, три раза. Он пинает дверь так сильно, что я подпрыгиваю.

Волосы на моих руках встают дыбом.

Насилие — это колокольный звон внутри меня. Объявление о том, что что-то начинается, что-то высвобождается.

Он снова поворачивается ко мне.

— Я не хочу уходить. Ясно? Это моя проблема, Кэролайн. Я никогда не хочу уходить от тебя.

— Чего же ты тогда хочешь?

Я почти в слезах. Почти кричу, потому что не понимаю. Никогда не понимаю.

Он подходит, бросает пальто на койку Бриджит, упирается обеими руками в металлический каркас кровати. Его ноги широко расставлены, и он заслоняет свет с потолка. Я не вижу его лица, но, когда он говорит:

— Я хочу поцеловать тебя снова, — я слышу мягкость его слов. Почти чувствую это.

Уэст толкает мою ногу своей, упираясь в мое колено.

— Я мог бы скормить тебе историю о том, что я хочу этого, потому что думаю, что тебе нужен кто-то, кто покажет тебе, что ты не сломлена, что ты красивая и сексуальная, и если ты грязная, то только в хорошем смысле, в том, в котором все грязные. Я мог бы сказать тебе это, и это было бы правдой, но на самом деле правда в том, что я эгоист и хочу тебя. Не знаю, как перестать хотеть тебя. Я просто чертовски устал от попыток.

Он слегка сдвигается, позволяя свету рассеяться вокруг его головы. Это освещает его, показывает мне его глаза. Они напряженные, сверкающие и полны чего-то, что я видела там сотни раз, но никогда не знала, как это назвать.

Нужда. Жадность.

Вот как выглядит Уэст, когда он в чем-то нуждается.

Нуждается во мне.

Я не могу думать. Дыхание — это все, с чем я могу справиться. Дышать и смотреть на него.

— Я хотел тебя с той минуты, как увидел, — говорит он. — Я хочу тебя прямо сейчас, а ты едва можешь меня выносить. Я едва выношу себя сам, так что не понимаю, почему ты терпишь мое дерьмо, но даже сейчас, когда я ненавижу себя, а ты злишься на меня, я все еще хочу повалить тебя на кровать, снять с тебя рубашку и войти в тебя. Проникнуть в тебя глубоко, а потом еще глубже, пока я не окажусь так глубоко, что уже не буду знать, где кончаюсь я, и начинаешься ты.