Глубже
Шрифт:
— Ложись, — говорит она мне.
Я просто стою и смотрю на нее минуту, потому что она совершенна. Ее волосы распущены. Ее защита ослаблена. Она сказала мне, что боялась, что трава сделает ее параноиком, но все равно хотела попробовать. Вместо этого она стала нежной и спокойной, ее зрачки расширились, глаза стали огромными и темными, полными удивления.
Я чувствую, что совершил какое-то чудо.
— Вау, — говорит она. — Ты так странно выглядишь отсюда.
Это заставляет меня улыбнуться. Я опускаюсь на колени на крышу рядом с ней,
Я хочу, чтобы она принадлежала мне.
— Что такое?
— Обещай мне, что ты не упадешь с крыши и не убьешься.
— Не собираюсь. Я же сказала тебе, что делала это миллион раз.
— Тогда зачем тебе понадобился толчок?
— Я никогда не поднимаюсь одна. Жанель обычно подбрасывала меня.
— Вам сюда можно?
— Конечно! О, подожди, ты имеешь в виду моего отца? Нет. Ну, вроде того. Он знает, что мы это делаем, и у нас никогда не было неприятностей или чего-то подобного, но это определенно не одобряется. Мы никогда не поднимаемся, когда он дома.
Она сказала мне, когда я приехал, что он вернется только через несколько часов. Что он, вероятно, останется ночевать у друзей из Маршалтауна. Слишком много выпивки, чтобы сесть за руль. Но она заставила меня припарковаться у обочины на всякий случай.
Если бы она была девушкой из моих краев, то приглашение было бы не перепутать.
Мой папа уехал. Приходи. Принеси траву.
Если бы она была девушкой из моих краев, у меня в кармане лежала бы упаковка презервативов, а на лице красовалась бы дерьмовая ухмылка.
Но она Кэролайн, и я не уверен, что она имеет представление о том, что она делает со мной. Не то чтобы я был неумолим, но я сказал, что не буду преследовать ее, а она сказала, что не хочет этого. Она думает о каком-то другом парне. Скотте.
Так что, я не знаю. Если у нее есть какие-то планы, я понятия не имею, какие.
— Ложись, — говорит она. — Ты загораживаешь мне звезды.
Я ложусь, кладу руки за голову и смотрю вверх.
— Там облачно.
— Ш-ш-ш.
— Там нет звезд.
— Ш-ш-ш-ш, — говорит она снова, с большим драматизмом. — Заткнись и наслаждайся небосводом.
Я улыбаюсь небу. Накурившись, Кэролайн стала еще более властной, чем обычно. И она все еще говорит всякую ерунду вроде «небосвод».
Мы некоторое время смотрим на облачное темное месиво в небе. Ночь на самом деле неплохая. Облака густые, но они движутся быстрыми массами и иногда луна выглядывает и приносит с собой несколько звезд. Лучше, чем обычное небо Айовы, которое так часто
На улице морозно, но не так холодно, как должно быть для конца ноября. На мне толстовка на молнии поверх фланели и футболки, и мне достаточно комфортно, если не считать полоски кожи вдоль поясницы, где все слои одежды натянулись, потому что я держу руки над головой. Я чувствую крышу через джинсы, онемевшей задницей.
Но неважно.
Под кайфом все становится четким и острым, но это также делает так, что мне просто наплевать на такое дерьмо, как тепло. Кайф выключает радиостанцию в моей голове, постоянно настроенную на Орегон, и настраивается на Кэролайн.
Она лежит на боку и смотрит на меня.
Я чувствую ее дыхание на своем лице. Тепло ее тела.
Я точно знаю, как далеко мне нужно подвинуться, чтобы поцеловать ее и это недостаточно далеко.
— Я вижу каждый волосок на твоем лице, — говорит она мне.
— Я побрился.
— Нет, я имею в виду, например, твои поры. Я вижу все места, откуда выходят волоски. Это странно.
— Это не странно. Это мое лицо.
— И твое лицо странное, Уэст.
— Спасибо.
Она смеется, обдавая мое ухо ароматом мяты.
— Пожалуйста. Тебе не нужно, чтобы я говорила тебе, какой ты красивый.
— Парни не бывают красивыми.
— Ты видел своего соседа по комнате? Он красивее всех девушек в кампусе.
— Ты должна сказать ему об этом как-нибудь. Он бы так разозлился.
— Не похоже, что это вредит ему в плане знакомств.
— Криш не ходит на свидания, Кэр.
— Ты знаешь, о чем я, — она наклонилась ближе.
— Почему ты нависаешь надо мной, как стервятник?
— Мне нравится смотреть, как двигается твоя челюсть, когда ты говоришь. Я вижу, как двигаются мышцы и все такое. Раньше я этого не замечала.
— Может быть, потому что мы обычно не разговариваем, когда твое лицо находится в нескольких сантиметрах от меня.
— Наверное, поэтому, — торжественно говорит она.
— Или потому, что ты под кайфом.
— Еще одна сильная вероятность.
Я закрываю глаза. Я чувствую, что что-то важное ускользает от меня, и я должен хотеть это вернуть, но я не хочу. Не хочу ничего, что означает, что я должен держаться подальше от нее.
— Тем не менее, ты такой, — говорит она.
— Какой я?
Я хочу, чтобы она сказала мне, кто я. Я вошел в ее дом с большими белыми колоннами, марширующими вдоль фасада, с гранитными столешницами, с идеально белым ковром в гостиной, который, должно быть, новый, потому что на нем нет ни пятнышка. Я вошел и потерялся.
Я не знаю, кто я. Она — единственное, что я здесь узнаю и от этого еще труднее вспомнить, почему я не должен снова положить руки на ее бедра, притянуть ее к себе, поцеловать ее холодные губы и запустить пальцы под ее шапку, чтобы почувствовать тепло ее волос, ее голову в моих руках.