Глубина
Шрифт:
— Логично, метр, — радостно-насмешливо кивал Лялюшкин.
— Другой вопрос, преимущество это или недостаток?
— Так, так!.. Превосходно!
— Как ты думаешь, почему волк режет больше овец, чем ему надо для утоления голода?
— Хм…
— Он неспособен видеть то, что оставляет за собой…
— Наяву отсутствие учета…
— Узнаю программиста… Но биологический недостаток наделяет волка психологическим преимуществом…
— Что?
— Да, Лялюшкин, это действительно так. Волк не испытывает угрызений
— Ибо не ведает того, что творит…
— Что же это, святая простота? Предначертание природы, веление рока?..
— Да-а, — серьезно протянул Лялюшкин. — Для того чтобы не сомневаться в собственной непогрешимости, достаточно иметь твердый хребет…
— Если лошадь на беговой дорожке часто оглядывается, ей на глаза надевают шоры — она бежит ровнее и резвее.
— Ты, Нужненко, не романтик.
— Романтик выискался, — нервно скрипнул кроватью Нужненко. — Как вот ты отнесся к сегодняшней информации о красном волке?
— Красный волк… — Лялюшкин наморщил лоб. — Хищник теплолюбивый, обособленный. В условиях европейского климата к размножению не склонен. Характер неуживчивый, в зоопарках редкость. Занесен в Красную книгу…
— Следовательно, в этих местах он не водится…
— Разумеется.
— Хорош романтик! — хмыкнул Нужненко. — «Черный ящик» — иначе не скажешь. Не поймешь, что в тебе есть, а чего нет…
— Во мне много кое-чего есть, — неожиданно серьезно проговорил Лялюшкин. — И все не мое… Даже деньги, которые я буду иметь на днях, уже не мои. Жена и теща под эти деньги заняли, купили по шубе.
— По теории вероятности, я тоже бессребреник, даже, может, жертва автомобильной катастрофы, — сказал Нужненко и поперхнулся, помолчал. — Ну, собрал деньги, куплю «Жигуленка» такого, как у этого… — Нужненко, должно быть, имел в виду Еранцева. — Ну, сяду, поеду. Так вот, если не я, так какой-нибудь идиот в меня врежется…
— Ну, если тебя пугает такая перспектива, не покупай.
— Надо, — твердо произнес Нужненко, — назло куплю. Ты замечал, как у них, владельцев машин, психика меняется? Дурак дураком, а сядет за руль — не узнать. Возьми Гурьева… Как специалист — ноль без палочки. Как мужик — два мосла и чекушка крови. А купил «Жигули» — люкс. Раньше смотреть прямо боялся, а теперь руку мне на плечо кладет…
— Человеком себя почувствовал.
— Ничего, у меня тоже на люкс наберется…
Нужненко, кряжистый, со стриженой аккуратной бородой, в постели сидел круто, и было впечатление — сжимал в правой руке, лежащей на согнутых коленях, державный посох. Лялюшкин, по обыкновению остерегаясь, как бы приятель не стал задирать его, миролюбиво поблескивал очками, но подобострастия не выказывал.
— Покурим, что ли, — предложил он. — Знобит что-то…
— Это к дождю, — вяло отозвался Нужненко. — Давай у окна покурим. А то дышать будет нечем…
Оба, закурив, набросили на себя простыни, подошли к темному, настежь распахнутому
Вышедший вдруг из-за кулис Шематухин — был он в трусах и майке — осторожно и неслышно, как лунатик, спустился со сцены, но внизу остановился, поднял заспанные глаза на Нужненко с Лялюшкиным.
— Чего не спите? — спросил с хрипотцой. — Полноправных граждан изображаете? Римских…
— Не базарь среди ночи, Шематухин, — охотно откликнулся Лялюшкин. — И не оскорбляй! Это тебе, если хочешь знать, тога будет к лицу, а нам подавай пурпурные плащи!..
— Сам ты плебей… — потеряв интерес к Лялюшкину — скажешь слово, он тебе десять, — зевнул Шематухин. Заметив разбуженного шумом Еранцева, подмигнул. — Тоже не спишь? Не бойся, не угонят твою машину. Она у тебя со «сторожем» или без?
— С электронным, — ответил Еранцев.
Шематухин побрел к двери.
Лялюшкин, немало удивленный очередной перебранкой с Шематухиным, дотронулся рукой до Нужненко, сказал:
— А он, кажется, не так уж прост, Шематухин-то… Можно подумать, римское право изучал.
— Не только… — усмехнулся Нужненко. — Льва Толстого изучает. Сам видел…
— А я ведь на филфак хотел после школы, голова еловая…
— Точно, еловая. Из тебя толстовед не получился бы… А было бы, конечно, престижно! Толстоведов мало, не то что кандидатов. Двести пятьдесят тысяч с лишним всего! Во всем мире… Это по данным ООН. Но ты профессию менять не будешь, ты не Шематухин, ему терять нечего, так что давай защищайся… Выбрось то, что трудно идет, и валяй!
— Отказаться от самого важного, ради чего диссертация затеяна?
— Ничего, не ты первый, не ты последний… Двадцать минут позора — двадцать лет безбедной жизни.
— Значит, это не шутка. Так говорят после защиты…
— Вот уж воистину святая простота!..
Вернулся Шематухин, помешал разговору. Видно было, как направился к Еранцеву, взъерошенный, смешной…
— Поднимись-ка… Там не то волк, не то собака. Под навесом.
Еранцев усмехнулся: опять волк. И все же он не шевельнулся, глядел на Шематухина недоверчиво: наслышан был о розыгрышах, которыми богата всякая шабашка. Поняв, что Шематухин не утихомирится, пока он не сходит с ним во двор, поднялся. Шематухин, крадучись, пошел впереди, легонько толкнул дверь, прильнул к образовавшейся щели.
— Ружья, холера, нет, — глубоко задышал он. — Смотри! Че он приперся?..
Еранцев занял его место. Луна, освещая лужайку сбоку, темно выделила навес, под которым в тени шевелилась еще какая-то тень. Судить по ней, кто там прячется, волк или собака, было невозможно.
— Шуруй в машину! — шепотом скомандовал Шематухин. — Включи фары.
Еранцев направился к кровати за ключом. Между тем Шематухин, трезвея, сбегал к себе в комнату, вынес древко знамени без полотнища, но зато с сохранившимся наконечником. Держа его наперевес, замер на пороге.