Глоток мрака
Шрифт:
Шолто коснулся моей руки – на этот раз едва ощутимо:
– Мередит...
Я покачала ему головой и протянула окровавленную руку к тете.
– Это кровь твоей матери и нашей бабушки, кровь Хетти.
– Что? Ты говоришь, что моя мать... умерла?
– Умерла у меня на руках.
– Но как?..
Я указала на свою кузину.
– Она наложила чары на Ба, чтобы сделать ее своим орудием. Она наделила ее своей рукой власти и заставила атаковать нас огнем. Мой Мрак теперь в больнице, раненный рукой власти, которой Ба никогда
– Ты лжешь, – сказала моя кузина.
Собаки зарычали.
– Если бы это было ложью, я не смогла бы призвать охоту, не смогла бы объявить тебя убийцей родича. Охота собирается только ради праведной мести.
– Кровь ее жертвы на ней, – сказал Шолто.
Тетя Элунед выпрямилась во весь свой гордый рост:
– У тебя здесь голоса нет, Отродье Теней.
– Отродье в царской короне, в отличие от тебя, – ответил он не менее высокомерно и презрительно, чем она.
– Царь кошмаров, – съязвила Элунед.
Шолто рассмеялся. От смеха волосы его заиграли красками на свету – словно смех золотистым светом пролился на белизну его волос.
– Я покажу тебе, что такое кошмар, – сказал он с той злостью в голосе, что уже прошла стадию гнева и превратилась в холодную ярость. Гнев – это страсть, холодная ярость – это ненависть.
Не думаю, что его ненависть была направлена лично на мою тетку, нет, скорее – сразу на всех сидхе, что когда-либо ставили его ниже себя. Всего несколько коротких недель назад женщина-сидхе предложила ему поиграть в секс со связыванием. Но вместо обещанного секса пришли воины-сидхе и отрезали ему щупальца – отрубили все «лишнее». Та женщина сказала Шолто, что когда он исцелится и станет безупречным, она, может быть, и вправду с ним переспит.
Исходящая от Охоты магия чуть переменилась, стала... злее. Настал мой черед взять Шолто за руку и предостеречь. Я знала, что Охота может стать ловушкой, увлечь навсегда, но не понимала раньше, что зов Охоты может погубить и Охотника. Охоте нужен постоянный глава – ей не важно, будет это Охотник или Охотница. Охота вернулась к жизни и хотела, чтобы ее вели. Любое сильное чувство может дать ей ключи к душе. Я это уже испытала. А теперь увидела, что Шолто теряет осторожность. Я сжимала его руку, пока он на меня не взглянул. Кровь, так ярко запятнавшая щеку Кэйр, не оставила и следа на руке царя. Я пристально смотрела ему в глаза, пока не дождалась ответного взгляда, не гневного, а полного той мудрости, благодаря которой слуа сохранили автономию, в то время как другие малые дворы были поглощены.
Шолто нежно мне улыбнулся: такая улыбка появилась у него только сейчас, когда он узнал о своем будущем отцовстве.
– Не показать ли им, что они не лишили меня мужества?
Я знала, о чем он говорит, и кивнула с улыбкой. И, думаю, эта улыбка нас и спасла. Мы пережили миг понимания, никак не связанный с целями Охоты. Миг надежды, обоюдной нежности, дружбы – точно так же, как и любви.
Шолто хотел показать
На глазах у всех татуировка, украшавшая его живот и грудь, приобрела объем и жизнь. Свет и розово-золотые краски заиграли на бледной коже, нежные пастельные переливы побежали по множеству шевелящихся щупалец. Они волновались и двигались, словно изящный морской анемон в волнах теплого течения. В последний свой визит к этому двору Шолто стыдился своего существа. Теперь – нет, и это чувствовалось.
Кто-то из дам завизжал, а моя тетя, несколько побледнев, сказала:
– Ты сам олицетворение кошмара, Отродье Теней.
Йоланд – черноволосый, на покрытой плющом лошади, – сказал:
– Она хочет отвлечь вас от своей дочери и ее вины.
Тетя повернулась к нему и спросила ошеломленно:
– Почему ты им помогаешь, Йоланд?
– Я честно служил своему королю и своей земле, но теперь меня захватила Охота, Элунед, и все переменилось. Я знаю, что Кэйр собственную бабушку превратила в ширму и западню. Как можно так поступать?! Неужели мы настолько лишились сердца, что убийство твоей матери ничего для тебя не значит, Элунед?
– Она мое единственное дитя, – возразила тетя не слишком уверенно.
– И убила твою единственную мать.
Она повернулась к дочери, так и стоявшей у стены в кольце белых мастифов, перед мордами наших лошадей.
– Почему, Кэйр?
Не «Как ты могла?», а просто «Почему?».
На лице Кэйр отразился новый страх. Не страх перед собаками, так тесно ее обступившими. Она едва ли не с отчаянием посмотрела на мать.
– Матушка...
– Почему? – повторила ее мать.
– Ты сама отрекалась от нее день за днем! Ты говорила, что она бестолковая брауни, бросившая свой двор.
– Это говорилось только для других придворных, Кэйр.
– Но ты и наедине не говорила мне ничего другого! И тетя Бесаба отзывалась о ней точно так же. Она предала наш двор, уйдя жить сперва к Неблагим, а потом к людям. На моей памяти ты всегда с этим соглашалась. Ты говорила, что мы навещаем ее только из приличия, а когда я подросла настолько, чтобы отказаться, мы перестали к ней ездить!
– Я навещала ее тайно, Кэйр.
– Но почему ты не сказала мне?
– Потому что сердце у тебя такое же холодное, как у моей сестры, а вожделения такие же горячие. Ты бы сочла мою любовь к матери слабостью.
– Это и была слабость!
Элунед качнула головой, на лице ее отразилась глубокая печаль. Она шагнула прочь от кольца собак, прочь от дочери. Повернулась к нам.
– Она умерла, зная, что ее погубила Кэйр?
– Да.
– Предательство родной внучки наверняка разбило ей сердце.