Гитлерюнге Соломон
Шрифт:
Мне было ясно, что я попал в логово льва. Если, не дай Бог, они обнаружат, что я еврей, то разорвут меня на части, как хищные звери. Этот ужасный страх поселился во мне, и я до сих пор его чувствую.
Меня направили в канцелярию банфюрера Мордхорста. Тот предстал передо мной во всем своем великолепии, окруженный преданными подчиненными. Он приветствовал меня кратким: «Хайль Гитлер!» Мне ничего не оставалось, как собраться, вскинуть руку вверх и ответить: «Зиг Хайль!»
Мы сели, чтобы побеседовать и познакомиться. За банфюрером находился бюст Гитлера, глаза и усы были выполнены с особым старанием. Стены украшали фотографии марша молодежи во время партийного съезда в
Фюрер, как мне объяснили, не придает особого значения общеобразовательным предметам. Он хочет подготовить молодых немцев в соответствии с теми требованиями, которые предъявляет к ним режим, и закалить их.
Я больше не мог следить за его речью, у меня свело живот, и я пустил в штаны пару капель.
Банфюрер добавил, что ученики сгруппированы по нескольким интернатам в соответствии с предметами: патрулирование, морское дело, авиация, моторизованные отряды, служба информации. К сожалению, я не могу быть принятым в отделение СС, потому что мои темные волосы и 160 сантиметров роста не соответствуют предписанному стандарту. Последнее из сказанного банфюрером меня просто озадачило: ведь в моем возрасте я уже успел повоевать на фронте. Он успокоил меня, сказав, что абсолютно уверен в том, что фюрер и народ признают меня преданным членом гитлерюгенда.
Мне пришлось собрать всю свою силу, чтобы вскинуть руку в обязательном нацистском приветствии. И только благодаря тому, что во мне звучали последние слова матери: «Ты должен жить! Ты должен жить!» — я не упал в обморок.
Гитлерюгенд был одной из сторон кровавого треугольника СС — СА — ГЮ. Передо мной стоят образы этих кровожадных слуг рейха с их кинжалами, на которых были выгравированы слова «Кровь и честь» и с которыми они нападали на евреев и противников режима. И теперь я с ними!..
Я покинул канцелярию банфюрера. Мой непосредственный начальник, комендант общежития Карл Р., проводил меня в мое новое жилище, общежитие № 7, относившееся к технической службе. Своему сопровождающему я сказал, что после трудностей фронтовой жизни мне все нравится. Он был удовлетворен этим и сказал, что комплекс действительно красив, а главное здание недавно возведено в «новогерманском стиле», который выбрал сам фюрер, и что это большая привилегия — считаться учеником такой уникальной школы.
Фасад общежития № 7 произвел на меня сильное впечатление. Помпезный вестибюль использовался как читальный зал. На четырехугольных столах лежали стопки газет, на полках у стен стояли многочисленные книги. Канцелярия коменданта находилась в главной части вестибюля, справа проходил широкий коридор, по обеим сторонам которого были комнаты. Заканчивался он умывальником и туалетами. Лестница слева от читального зала вела на второй этаж. На одной стене в глаза бросался плакат, написанный готическим шрифтом: «Будь твердым, как сталь Круппа, упругим, как кожа, быстрым, как борзая собака!» Комендант
Моя комната была второй справа. Две кровати, два шкафа, два письменных стола и стулья. Здание и комнаты в этот час были пусты. Со стены над моей кроватью на меня поучающе глядела формула «Чистоты германской крови».
Комната была просторной и удобной. Я положил вещи в угол, закрыл глаза и глубоко вздохнул. В давящей тишине я слышал, как бьется мое сердце.
О Всевышний! Что со мной будет? Какой способ выживания Ты мне готовишь? Я должен смеяться или плакать? Нет, только не плакать, мне нужно только мужество. Мужество! Во всяком случае, я должен забыть в себе Шломо и начать превращаться в гитлерюнге, в настоящего Йозефа.
Я стал устраиваться. Очень спокойно распаковал вещи и в строгом порядке разложил их в пустом шкафу. Оставил только бутылку французского коньяка, так как хотел подарить ее коменданту. Я знал, что алкогольные напитки, особенно такого качества, здесь вряд ли доступны, так что мой подарок наверняка обеспечит его уважение и поможет освоиться.
Я бросил взгляд на кровать, хотелось немного отдохнуть и собраться с мыслями. Вдруг жгучее любопытство заставило меня взглянуть на умывальные комнаты и туалеты. Конечно, мне было понятно, что я не смогу принимать душ вместе с другими соучениками, никто не должен обнаружить мое обрезание. От этой мысли я содрогнулся. Я хотел осмотреть это место, пока не вернулись мои одноклассники.
Я был приятно удивлен: мои опасения преувеличены — душевые кабины были разделены толстым матовым стеклом. Это меня успокоило. Помещения для переодевания мне понравились меньше. Раздеваться и одеваться я должен был вместе со всеми.
Итак, я стал обдумывать, каким образом можно было бы легче избежать опасности. Я вошел и запер дверь. Все было чисто и блестело как новое. На одной стене кто-то попытался процитировать Гете: «Не нарушай спокойствия, подумай об изречении Геца фон Берлихингена: „И передай королю, чтобы он поцеловал меня в жопу“».
Этот понятный тезис я прочел еще раз и, когда вышел в коридор, решил с этого момента его придерживаться.
За свою короткую жизнь я уже научился приноравливаться к неожиданным трудностям и преодолевать их. У меня была уверенность: уж если мне удалось выдать себя за храброго фронтовика, я также смогу решить проблему обрезания и стать безупречным членом гитлерюгенда.
Я вернулся в свою комнату и стал готовиться к разговору с комендантом. Позволил добавить к своей биографии еще немного смеси из правды и выдумки. Потом я взял бутылку коньяка и отправился в канцелярию коменданта Карла Р. Уже в коридоре я услышал смех. Настроение, казалось, было веселым. На минуту я застыл, чтобы собраться и быть во всеоружии. Я знал, что теперь предстану перед своим непосредственным начальником, а также перед незнакомцами, которые мне инстинктивно казались опасными.
Бутылку я взял в левую руку, чтобы правую освободить для приветствия. Как только я услышал «яволь», самоуверенно вошел в комнату. Я поприветствовал всех по протоколу и после того, как опустил руку, с гордой улыбкой сказал, указывая на бутылку: «Это отличный французский коньяк, подарок фронтового полка!»
«Ради Бога! — сказал комендант. — Это должно немедленно исчезнуть. Ты должен знать, что в нашем движении запрещены алкоголь и курение. Фюрер, наш высший пример, не пьет и не курит». Я быстро справился с удивлением и со смущенной улыбкой поставил бутылку в угол. Кто-то прошептал за моей спиной: «Ну, это не так плохо, я слышал, что он уже был солдатом».