Гитлерюнге Соломон
Шрифт:
Комендант предложил мне сесть. Передо мной сидели другие руководители общежития. Когда я вошел в комнату, они прервали свою громкую беседу и посмотрели на меня. Их коричневую форму и безупречные черные галстуки украшали различные спортивные и партийные значки. Мое внимание особенно привлекла широкая черная повязка с большой свастикой на рукаве. Мне удалось сохранить голову холодной, и никто не заметил моего страха, хотя он был теперь сильнее прежнего, ведь я имел дело с высшими офицерами вермахта. Было очевидно, что эти люди бесконечно уверены в правильности той идеологии, которая подвигает их совершать преступления против человечества — таковой была их патриотическая миссия в интересах «Великой Германии».
Комендант объявил собравшимся, что я тот самый
Механизм самосохранения опять сработал безупречно. Соломон, он же солдат Юпп, он же гитлерюнге Йозеф нашел идеальную маскировку, с которой жил в безопасности. Но сколь это будет продолжаться, если в этом сумасшедшем режиме ты оказался со взятой напрокат личностью, без документов, с обрезанием? Все призывало к тому, чтобы уничтожить среди народа любого чужака, с тем чтобы этим народом можно было бы полностью управлять.
Я разрывался между двумя противоречивыми чувствами. Одни постоянно меня предупреждали о страшной опасности, другие успокаивали и успокаивали мой ужас до полного забытья. В общем, второе брало верх.
Мы побеседовали еще некоторое время. После того как я обстоятельно описал события на Восточном фронте, некоторые из присутствовавших покинули помещение, вернувшись к своим обязанностям. Я остался один на один с комендантом. И тут произошло непредвиденное: «Так, Йозеф, теперь мы выпьем рюмочку твоего коньяка, как это принято между двумя старыми фронтовиками». Он достал две рюмки и коробку печенья. Смущенный таким внезапным поворотом, я взял из угла бутылку и налил нам обоим. Мы выпили за здоровье. Это позволило заключить обоюдное согласие — нас теперь связывала тайна: никому ведь не следует знать, что мы выпиваем в образцовой школе гитлерюгенда. В ответ на мою «откровенность» он рассказал мне кое-что о себе. До недавнего времени Карл числился образцовым офицером СС и до 1940 года сражался во Франции, где был ранен и потерял ногу. Он постучал кулаком по протезу. Звук был отчетливым. После выздоровления ему предлагали много постов, но он выбрал именно этот.
Через сорок лет я встретился с ним в его доме в Брауншвейге. Случилось это в ноябре 1985 года.
Бургомистр Пайне пригласил меня как почетного гостя на открытие монумента, который установили в память синагоги, сожженной в «Хрустальную ночь» [13] . Я был приглашен как еврей, родившийся в Пайне и переживший Холокост. В Германии я не был с конца войны. Никто не знал истинной истории моего выживания. Я принял приглашение со смешанным чувством.
13
Хрустальная ночь (Ночь разбитых витрин) — погром евреев во всей нацистской Германии и части Австрии 9-10 ноября 1938 года, осуществленный военизированными отрядами СА и гражданскими лицами. Нападения привели к тому, что улицы были покрыты осколками стекла из окон принадлежавших евреям магазинов, зданий и синагог.
Мемориальная церемония включала в себя факельное шествие молодежи до того места, на котором когда-то стояла синагога. С каким удовольствием я ходил туда с моим отцом, особенно на Симхат Тора [14] , еврейский праздник, когда детей осыпают конфетами и орехами!
Во время шествия я заметил, что название улицы Боденштедтштрассе, ведущей к месту церемонии, зачеркнуто красным и заменено именем Ганса Марбургера. Тут же мне
14
Симхат Тора — праздник в иудаизме, который следует после Суккот. В этот день завершается годичный цикл чтения Торы и сразу же начинается новый цикл. Симхат Тора — один из самых веселых праздников еврейского календаря.
В «Хрустальную ночь» трое погромщиков из СА вломились в дом Марбургера и напали на его отца. Ганс бросился его защитить от нападающих с таким мужеством, какого никто от него не ожидал. Он тут же был схвачен, брошен в машину и увезен в синагогу. Там, в святая святых, они его заперли, связанного по рукам и ногам, и сожгли вместе с синагогой. Вечная ему память!
Через день после памятного мероприятия, во время которого мне рассказали эту историю, я навестил бывшего коменданта Карла Р. Предвижу недоумение: как можно было на следующий день после того, как я узнал о таком бесчеловечном поступке нацистов, устраивать встречу с тем, кто был из одной с ними обоймы? Мне это далось нелегко.
Прерываю свой рассказ. Даже на бумаге не удается мне перейти от трагической смерти Ганса к встрече с комендантом. Нет ей оправдания. Но Жизнь сама так распорядилась.
Рукопожатие не всегда означает необходимое прощение, оно, наоборот, может выражать душевную высоту, которая представляет собой смесь из презрения и человеческой победы над ненавистью и преступлением.
Что произошло перед встречей с Карлом Р.? На празднике памяти я взволнованно обратился к публике, особенно к молодежи, и рассказал только что услышанную историю о молодом Гансе. В короткой речи я выразил восхищение его мужеством и величием: он не спасовал перед физическим превосходством противника, хотя был обречен на гибель. На следующий день меня пригласили на интервью с сотрудниками местной газеты. В оживленной беседе за чашкой кофе один из журналистов спросил меня, о том, как мне удалось пережить войну. Я ответил: «Большую часть времени я провел совсем недалеко, в соседнем городе Брауншвейге. Я выглядел как немец и скрывался в рядах гитлерюгенда. Даже гулял в форме по улицам Пайне, как раз под окнами вашей газеты».
Присутствующие моего ответа не поняли, о чем нетрудно было догадаться по их удивленным лицам и скептическим взглядам. Тогда я стал перечислять подробности. Когда я закончил свой рассказ и рассеял их сомнения, меня спросили: «Вы после этого возвращались в Брауншвейг?» Я ответил, что нет. «Вы бы поехали с нами, чтобы там встретить кое-кого, возможно, коменданта, о котором вы говорили?» Молодой человек чуял необычное продолжение моей истории.
После некоторых колебаний я согласился. Хотя понимал, чего мне это будет стоить.
Мне следовало прикинуться «бывшим», вернуться в то прошлое, которое я постарался вытеснить из памяти и которого так не хотел бы касаться. Следовало вернуть к жизни дремавшего во мне Юппа, дать выход мыслям, которые сам жестоко осуждал, хотел спрятать глубоко внутри себя и унести с собой в могилу. Слишком они сложны и болезненны, чтобы их можно было бы доверить другим.
Поездка в прошлое, удаленное на 40 лет, продолжалась 20 минут. Я сразу же узнал улицы и здания Брауншвейга. Вспомнил дорогу к школе, находившуюся по адресу Гифхорн, 180. Вскоре мы были на месте. Я с удивлением протирал глаза. Не изменяет ли мне память? Не было главного здания, образца нацистской архитектуры, не было ни жилых зданий, ни дорожек, ни спортивных площадок, ни бассейна, ни столовой. Вместо всего этого был пустырь, а за ним завод по производству «фольксвагенов». Единственным свидетелем прошлого было здание с классными комнатами, в котором теперь находилось техническое бюро завода.