Гиршуни
Шрифт:
Осенью дисятова класа мы пошли на вечер ф двести триццать дивятую школу. Она щеталась тогда суппер-дуппер привилегированой, матиматичиской, физичиской, литературной и ищо хрен знает какой. Тамошние ученики ходили задрав нос, и многие взирали на них с трепетом. Лично мне этот трепет казался глупым — наверна, патаму, што я не связывал свое будущее ни с матиматекой, ни с физикой. Моей профессией было бороцца с чуваками и трахацца с пелотками. А с этой профессианальнай точки зрения двести триццать дивятая школа ничево асобинново не преццтавляла: ее привилегированные чуваки так же беспомащно хрипели, когда я брал их на задний суплекс, а ее привилегированные
Зато вечера там фсегда были застрельные, с живой музыкой, причем группы разрешались диствитильно харошие, настоящие, из тех, што потом, лет черес десять, собирали стадионы. Но это — черес десять, а тогда для их публичнова выступления требовалось спицальное разрешение райкома профсоюза или камсамола, или каково другова абкрамсала. Наверна, главная привилегия двести триццать дивятой школы заключалась именно ф том, што она такое разрешение получала с лехкостью, а другие — нет. Наверна, так.
Я пришел на вечер с двумя друзьями. Приглашения нам достала, как фсегда, одна из моих знакомых пелоток. Сначала фсе шло абычно. Я потанцевал, а потом вышел на улицу подышать и заодно навешать звиздюлей нескоким не в меру активным пидарам из числа привилегированных. Исполнив эту абизательную программу, я возращался в здание ф сопровождении своей восторженной свиты. Я уже почти вошел, но тут подвалило такси, и я остановился посматреть — кто это с таким понтом подъезжает на столь престижный вечер с апозданием на полтора часа да ищо и на тачке.
В машине сидела одна пассажирка, на заднем сиденье справа, как, блин, директар апкома. Шофер абернулся к ней, протянул руку, принимая деньги, што-то сказал, а она, видимо, атветила, патамушта он кивнул и повернулся к своим циффирблаттам. Теперь, по идее, пассажирка должна была вытти, но она пачимута продолжала сидеть, словно ждала, што кто-та поццкочит снаружи аткрыть ей дверцу. Не знаю, што толкнуло меня в бок… а может, ф пах, а может, под дых. Наверна, судьба. Подчиняясь совершенно непонятному импульсу, я шагнул вперед, распахнул дверцу и протянул пассажирке руку. Чесслово, это галантное действие я видел до тово тока ф кино, а сам произвел впервые в жызни.
Напоминаю тем, кто не въежжает в антуражж: дисятый, блин, клас, школьный, блин, вечер, савецкий, блин, сайюс, засстой, зассых, засстрел — в аккурат накануне поворотнова ысторическова события, извеснова под названием Маскоффская Олимпи, блин, ада. Ф таких условиях мой жест мог щитацца тока и исключительно гаерским, што и поттвердилось немедленными смешками фсей моей свиты.
Не смешно было тока двоим — ей и мне. Мне — патамушта я не врубался, што, сопственно, делаю; ей — патамушта с ее точки зрения фсе апстояло как надо. Думаю, она ждала бы подобнова к себе отношения в любых условиях, даже в пустыне, где снаружи нет никово, кроме тужканчекофф, даже среди полинезийских людоедофф, где любое теплокровное сущиство рассматревается прежде фсево ф качестве пищи, затем ф качестве самки, затем ф качестве сырья и тока ф самую-самую-самую последнюю очередь — ф качестве королевы, коей она ощущала себя ф каждое мгновение своево августейшево бытия.
Она оперлась о мою руку, как оперлась бы о лапку тужканчека — не глядя и уж тем более не благодаря — оперлась и одним плавным движением перетекла на тротуар — перетекла, и пошла, и пошла, твердо ставя каблук и высоко падняв царственную голову. Не слушайте дуракофф, которые
— Эй!.. Эй!.. Парень!.. — кричал мне таксист, устав ждать, когда я наконец захлопну дверь.
Но я не слышал ничево. Я был слишком занят: я пропадал. Как зачарованный, я смотрел ей вслед, и йад ее плавной, слехка покачивающейся похотки лился прямиком в мою беззащитную душу — ложка йада на каждый шаг, так што к моменту, когда она, войдя в здание, скрылась из виду, я был уже отравлен раз и нафсегда, неизличимо и бесповоротно.
Кто-то атпустил такси, кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то потащил меня за ней… Абратите внимание на это «за ней». Я мок бы тут сказать: «потащил на танцы», или «потащил ф школу», или «потащил внутрь», или «потащил назат»… да мало ли есть способофф описать это действие? Но я сказал именно «за ней», и это знаменавало решительную смену начала моей системы координат. С тово самово момента фсе мои действия, мысли и планы отщитывались уже тока от нее, от нее одной. Я бежал «к ней» или «от нее», думал «о ней» или «не о ней», трахал… увы, фсегда «не ее».
Нора — так ее звали, сокращенно от «Элеонора» — и в этой сокращенности было еще одно сходство с буненской Русей-Марусей. Не знаю, как ее описать… ужасно трудно, патамушта ф темных аллеях нету света и приходицца писать наугат, ариентируясь больше на движение или наощупь, а она не больно-то позволяла себя щупать. Например, я не могу ничево сказать о ее росте, ведь рост — понятие сравнительное, а как сравнить, если видишь тока ее, и никово вокрук, даже когда она ф толпе? Была ли она толстой или, наоборот, стройной? — Тоже не знаю… я ощущал ее плавной. Не толстой и не тонкой, а плавной. Длинный шаг, длительность движений вопще, словно она любила чюффствовать ласку адежды на теле. Медленная улыпка полных губ — вот губы я помню.
Понятия не имею, почему ее асобенность была заметна тока мне. Но ведь и в буненской Русе другие видели фсево лишь истеричную дачную девицу с костлявыми ступнями, ф то время как тот чилавек из поезда… Вот тут-то я и вспомнил ево албанскую фразу — ту самую, нащот пелотки, от которай пруцца так, как ни от какой другой. Ту самую фразу, над которой смеялся, говоря, што фсе пелотки адинаковы, а патаму наплевать. Но на этот раз она уже не показалась мне смешной. Она показалась мне страшной. Страшной настолько, што я чуть не умер от атчаяния.
Ф ту же ночь мне впервые приснился сон, который не покидал меня с тех пор. Мне снилось, што я еду ф такси из Бабруйска в Бабруйск по круговому маршруту. Што при этом я женат — как положено, на пелотке, которая сидит тут же, ф такси, и фсе время трындит у меня под боком, и мешает жить, сцуко, но не сильно так мешает, а абычно, не больше любой другой пелотки на ее месте. И вот такси астанавливаецца на заправке, и я смотрю в окно, и вижу надпись «двести триццать девить», и точно знаю, што это не цена на бензин, и не литры горючева, и даже не номер портвейна, а название школы, и тут жена, сцуко, говорит: