Гималайский зигзаг
Шрифт:
…Вот бы старшенького, Мусу, отдать в медресе – чтобы на муллу выучился. Денег будет! И на сыр, и на хлеб, и на плов, и на чанг хватит. Хотя, конечно, мулле пить чанг как-то не с руки, соблазн все-таки. Но ведь пророк ничего не говорил о том, что нельзя пить ячменное пиво. Это виноградное вино нельзя, но где он, этот виноград, в горах-то? А чанг в этих местах – милое дело.
Бута Малику стало совсем весело и вроде уже и не так холодно.
…Он у него вообще молодец, Муса. Умный парень! И такой ловкий. Хоть и всего десятый год, а как
Пастух помотал головой. Снова деньги! Всюду нужны эти проклятые кругляши. Дать бы обет не прикасаться к презренному металлу, да только что толку? Хотя… Хотя, как сказать! Везет же этим бродячим йогам, факирам, буддийским монахам! Приняли обеты бедности и нестяжательства – и свободны. Ни жены, ни детей, знай себе совершенствуют силу духа. Им бы в шкуре пастуха хоть месяц походить, поглядел бы тогда на этих нестяжателей! А, может быть, все дело в их богах? Да каких там богах – порождениях шайтана! Посмотришь на их жуткие образины, так с души воротит. Ну как можно поклоняться многоруким или трехголовым дэвам, а то и вовсе слоноголовому страшилищу? Завещали ведь Аллах и Мухаммед, пророк его, мир им обоим, чтоб не ставили себе идолов, не повергались перед ними во прах…
Костер медленно гас, и Бута Малик протянул руки к умирающим углям.
Вот если (да не услышит Аллах!), если бы какой-нибудь из этих жуткорылых посулил мешок угля да кусок мяса, да пару золотых… Ох, и поклонился бы Бута Малик ему в самые ноженьки. А грех? Что грех? Ведь Аллах милостив, милосерден. Грех и отмолить недолго, лишь бы детишки не вопили. Сил нет уже слышать их бесконечное: «Папа, холодно. Папочка, кушать хочется!» Ну, где же они, эти страхолюдины? А нету их! Не торопятся соблазнять правоверного мусульманина…
– И что же это с животиной делается, люди добрые? – очнулся от невеселых размышлений пастух. – Угомонитесь, угомонитесь, говорю я вам!
Бута Малик прислушался и тут же понял, в чем дело. Издалека, перекрывая свист ветра, донесся жалобный звон колокольчика. Еще пару минут, и пастух услышал громкое заливистое: «Бам-бам були!».
– О, несет шайтан кого-то! – скривился он. – Как будто чужой. Эй, ты кто? Тебе чего нужно?
Из-за близлежащего горного уступа появился худой долговязый человек с большим деревянным посохом в руке. Гость бодро шествовал прямо к костерку Бута Малика. Пастух всмотрелся – и лишь головой помотал. Принесло же!
…Старик, тощий, жилистый, как овца в конце зимы. Седые волосы давно уже не соприкасались с зубцами гребня, густая, такая же седая борода заплетена в несколько косичек, на лбу – изображение трезубца, такой же точно «тришуль» украшал посох. Несмотря на холод, старец был почти обнажен, лишь какое-то жалкое хламье прикрывало его сутулые плечи…
Бута Малика передернуло. Все ясно – садху, странствующий шиваит! Неужто другой дороги не мог найти? И пригласить грех, и
Пастух от знающих людей слыхивал, что некоторые аскеты учатся преодолевать холод – и небезуспешно. Мало того! Поговаривали, что аскета в промозглую погоду специально оборачивали в мокрое одеяло, а когда приходили через некоторое время, одеяло оказывалось сухим – подвижник высушивал его жаром собственного тела.
…Спаси Аллах! Не от Иблиса ли такие чудеса?
Вот и этот, видать, из таковских. Вон глаза горят, что твои угли. Ох, угли!..
– Мир тебе, путник, – поприветствовал гостя Бута.
– И к тебе да будет милостив Шива, – поклонился в ответ садху.
Бута чуть было не поморщился при звуке этого имени, но все-таки сдержался. Гость! Гость послан Аллахом!..
– Присаживайся, отец. Погрейся, отдохни с дороги. Вижу, долог был твой путь.
Аскет поблагодарил Малика легким кивком головы, словно он был всесильным раджей, а не нищим бродягой. Сел, протянул руки к гаснущему огню. Внезапно пламя вспыхнуло, словно от ладоней старика прямо на угли посыпалась угольная крошка. Пастух заворожено уставился на костерок, с трудом сглотнул.
…Знаем, знаем, от кого эти чудеса!
– Извини, отец, но угостить тебя нечем. Завтра возвращаюсь в деревню, так что харчи все вышли. Горько у меня на душе…
– Ничего, сын мой, – аскет внезапно улыбнулся, – я не голоден.
«Сын мой! – возмутилась правоверная душа Бута Малика, – какой я тебе сын, язычник зловредный?»
Однако же вслух ничего не сказал. Гость!
Тем временем старик из откуда-то взявшейся котомки извлек две черствые лепешки, небольшой кусок сыра, коробочку с чаем и кулечек ячменной муки.
– Вода у тебя найдется, пастух?
– Да вон ее сколько кругом, – Бута ткнул пальцем в кучи снега, покрытые следами овечьих копыт.
– Так чего же ты сидишь? – удивился гость. – Давай чай готовить.
Чай получился отличным – наваристым, ароматным. Хорошо было бы в него кинуть еще и кусочек масла, как и положено, но масла у аскета не оказалось – не ел он масла. И даже от сыра отказался, отдав весь кусок пастуху.
«И правда, отец родной», – рассудил умиротворенный Бута Малик, поражаясь такой щедрости. Хорошо! Вон и овцы совсем успокоились, видать, признали старика за своего. Вроде как за пастыря овечьего.
И – понесло пастуха! Сам того не желая, раскрыл он перед странствующим аскетом душу, выложил все про скудное свое житье-бытье. Рассказал и о разумном Мусе, и о заветном желании сделать сына богатым и ученым человеком и, конечно, о мешке угля…
Старец слушал да кивал, со всем соглашаясь и сочувствуя. Добрая душа у язычника, даром что Шиве своему многорукому поклоны бьет! Когда же пастух, совсем разоткровенничавшись да язык развязав, поведал страннику о своих мыслях богохульных, тряхнул садху волосами седыми, блеснул глазами-угольями.