Герой
Шрифт:
Только в Преславе, номинально принадлежащей кесарю Борису, Святослав не стал устраивать судилищ. Зато двинувшись в мятежные области, прихватил с собой только-только созданную «гвардию» булгарского кесаря.
Мятежные области сопротивлялись отчаянно. Терять им было нечего. Святослав же был беспощаден, как печенег. Уверенный, что источником бунтов была его прежняя мягкость, великий князь решил продемонстрировать, как выглядит его гнев.
Булгар убивали во множестве. И печенеги, и русы, и угры. Города сжигали. Когда наконец удалось взять оплот мятежников Филиппополь, Святослав велел казнить всех мужчин,
Духарев, к счастью, от участия в этом терроре был избавлен. Он остался в Преславе с задачей формирования армии вторжения. Святослав не собирался ограничиваться «зачисткой» мятежных областей. Никифор Фока не выполнил обещания и тоже должен быть наказан. Расправившись с мятежными кметами, Святослав перейдет через горы и устроит такой же погром в византийской Фракии...
Так предполагалось. Но «зачистка» затянулась, и к тому времени, когда в Булгарии не осталось никого, кто бы с оружием в руках оспаривал «власть великого князя и хакана Святослава и его младшего брата кесаря Бориса», на гемейских перевалах уже лежал глубокий снег. Сухопутная дорога на Византию была перерезана. Великий поход к стенам Константинополя пришлось отложить.
Эту зиму Духарев, как и все воеводы Святослава, провел в делах. Шла интенсивная подготовка к будущему походу. Великий князь понимал, что Византия — крепкий орешек, поэтому активно искал союзников. Полтора месяца Духарев провел, мотаясь по степи и убеждая кочевников присоединиться к войску русов.
Но Рождество Христово Духарев приехал встречать в Доростол. Патриарх пригласил. А через два дня после приезда Сергея в Доростол приехала Людомила.
Глава двадцатая
Возок, сопровождаемый двумя десятками верховых, въехал во двор патриаршьей резиденции. Припорошенные снежком кони фыркали паром, звенели копытами о мостовую.
— Эй, раб Божий! — окликнул старший из всадников пробегавшего мимо монашка. — Сказали нам: здесь у вас воевода киевский гостит.
— Ага. — Монашек остановился, поглядел на сбрую, украшенную серебром, на меховую рукавицу со стальными нашивками. Выше взгляд поднять не осмелился. Судя по говору, всадник был русом, язычником, а русов теперь в Булгарии боялись пуще ромеев. Монашек слыхал: киевский князь, захвативши Филиппополь, двадцать тысяч человек на колья посадил. Филиппополь далеко, на другом конце страны, а рассказывавший об этом дальше Плиски не бывал, но монашек всё равно поверил. Ох, страшны эти русы! А особенно страшен воевода их, которого сам патриарх привечает. Правда, воевода не язычник, христианин. Вот ведь чудо Господне: зверообразный, огромный, как медведь, рус — христианин!
Монашек рискнул поднять голову... И увидел, что приехавший рус, тоже зверообразный, широкоскулый, весь увешанный оружием, скинул блестящий шелом с пошлемнои шапкой и крестится на круглую маковку собора.
Монашек от удивления даже бояться забыл. Значит, верно говорил патриарх: придут дикие русы к Истинной Вере! И тогда, тогда...
Монашек не знал, что будет тогда, но сердце
Рус надел шлем.
— Ну и где он живет, наш воевода? — зычно спросил он.
— Здесь я, Дужка! — Духарев стоял на крыльце отведенного ему флигелька. Двое гридней, вышедших вместе с ним, узнали всадника и расслаблись. Опасности для их воеводы не было.
— Так кого ты мне привез, воин? — Сергей сбежал с крыльца. Лицо его сияло улыбкой. Он уже догадался — кого.
Откинув кожаный полог возка, Духарев бережно вынул свою желанную. Личико Людомилы, выглядывающее из белой пушистой шапки, порозовело от мороза и стало еще красивее. Серые глаза в обрамлении черных длинных ресниц сияли счастьем.
— Замерзла? — Сергей все еще держал ее на руках — отпускать не хотелось.
— Нет. — Ее руки обвились вокруг мускулистой шеи, лаская обветренную кожу соболиным мехом. — Но неси меня скорее в дом, мой ладо. Здесь ведь Божья обитель. Нехорошо.
— Несу! — Духарев взбежал по ступенькам, бросил на бегу своим гридням: — Принять, накормить, устроить! — И, подбежавшему челяднику: — Повару скажи: пусть накроет стол по-быстрому, вино, всё, что требуется. А боярышне прямо сейчас — горячего сбитню! Что стоишь? Бегом! — Сам же стянул с девушки рукавички, прижал к лицу прохладные ладошки, шепнул в ушко: — Соскучился ужасно! А пойдем наверх, пока стол собирают? Хочешь?
Людомила, потупив глазки, быстро кивнула.
Через полчаса в дверь горницы осторожно постучали.
— Батюшка-боярин, стол накрыт, — произнес робкий голос. — Изволите спуститься?
— Изволю! — крикнул Духарев, потянулся с хрустом, запустил пальцы в густые, пшеничного цвета волосы, потянул к себе. Людомила охотно прилегла ему на грудь, царапнула ноготками выпуклые мышцы, пропустила между пальчиками длинный варяжский ус...
— Никак не могу привыкнуть к тому, какой ты большой, — проговорила она, потершись щекой о колючий подбородок.
— А я никак не могу привыкнуть к тому, что ты — рядом, — признался Сергей. — И мне все время тебя хочется. Можно?
— Разве мужчины об этом спрашивают?
— Я спрашиваю. Если тебе не хочется...
Нежная ручка скользнула по его животу вниз, но дотянуться не смогла. Сергей все еще держал ее за волосы. Он разжал руку.
— Встань!
— Зачем?
— Встань-встань, хочу на тебя полюбоваться!
Людомила соскользнула с ложа, выпрямилась, потом смутилась под его пристальным взглядом, прикрыла лицо руками и от этого стала еще женственнее. Когда она наклонила голову, длинные волосы упали почти до колен, спрятав ее от взгляда Сергея. Только темные крупные соски выглядывали наружу между светлых прядей.
Сергей провел рукой по ее ноге — изнутри, от колена вверх. Хотя Людомила приехала к нему в возке, Сергей знал, что она предпочитает ездить верхом, причем по-мужски. От верховой езды кожа возле колен и на внутренней поверхности бедер была немножко грубее, чем положено ей от природы. Зато мышцы были крепкими и упругими.
— Не надо, Сережа, я тебя стесняюсь, — проговорила она тихо, не открывая лица.
— Почему?
— Отвыкла, наверное...
— Так привыкай! — засмеялся Сергей, подхватывая ее снизу и опрокидывая на себя.