Герой
Шрифт:
Неужели хан Кайдумат привез в подарок ее сыну такого замечательного коня? — поинтересовалась княгиня.
Оказалось, нет.
Тогда какой же подарок привезли печенеги?
Привезли, ответил посол. Полные колчаны стрел.
Что ж, сказала княгиня, стрелы киевлянам тоже пригодятся. За дюжину хороших стрел на подольском рынке три медные монеты дают. Хорошие у печенегов стрелы?
Очень хорошие, заверил посол. Такой стрелой за сто шагов стражнику на забороле можно в глаз попасть. Так что и цена у них соответствующая. Четверть гривны за штуку. Желает княгиня знать, сколько
А желает ли уважаемый посол большого хана знать, почем продает стрелы ее сын, великий князь Святослав? — задала встречный вопрос княгиня.
Посол сказал, что его это не интересует. Великий князь нынче далеко, за Дунаем. Там свои цены, здесь — свои. Станет княгиня стрелы покупать или нет?
Нет, не станет. Стрел у княгини своих в достатке. Так что ехал бы великий хан Кайдумат торговать в другое место. Здесь ему прибытка не будет. Словом, не получилось разговора. Отъехал посол восвояси. Потом снова приехал. Назвал новую цену. Княгиня посмеялась. Предложила свою. В сто раз меньше. Да и то, сказала, лишь потому, что скоро сын ее вернется — запасы пополнять. Стрелы ему пригодятся. Теперь посмеялся посол. И цене, и известию о скором возвращении Святослава. Но опять отбыл ни с чем.
На пятый день печенегам надоело играть в дипломатию, и они предприняли попытку взять внешнюю стену.
Ничего не вышло, естественно. Брать крепости печенеги не умели. Киевляне ликовали. Думали — уйдут копченые несолоно хлебавши.
Печенеги не ушли.
Прошло двадцать шесть дней. Двадцать шесть дней пестрели под стенами Киева печенежские шатры.
Никому из города не выйти. И не войти. Осадили степняки Киев и уходить не собирались. Знали: далеко страшный Святослав. Некого бояться. В осажденном городе и трех сотен гридней не наберется. Лучшие воины со Святославом ушли. А многие из тех, кто не пошел с князем, тоже в городе не сидели. Почти пять сотен ушли с купеческим флотом.
Зато мирного народу собралось немало. И в Нижнем городе, и на Горе. Из горожан и беженцев собрали ополчение, да что толку? На стеках воевать ополченцы могли, и довольно успешно. Еще и потому успешно, что степняки в штурме городов были не очень-то ловки. Ясное дело: верхом по лестнице не поскачешь. Печенеги метали снизу стрелы да кричали обидно, надеясь, что выйдут киевляне на открытое место... Где их печенеги с легкостью перебьют. Киевляне, понятно, глупо умирать не хотели. Сидели в городе и ждали. Надеялись — поспеет кто-нибудь на выручку. Может, кто-то из соседних князей с дружиной. Или сам великий князь.
Об этом молились. Княгиня и кое-кто из ее ближних — Христу Спасителю, варяги — Перуну, большинство же — своим исконным богам: Даждьбогу, Сварогу, даже и Мокоши — чтоб напустила на копченых какую-нибудь злую хворь.
Боги с помощью не торопились. А у осажденных дела были неважнецкие. Очень плохо было с водой. Людей — много, колодцев мало. Особенно тяжко — на Горе. Пили мёд старый, пиво прошлогоднее. Воду почти всю воинам отдавали да коням их. Кони же, хоть и в стойлах, а много больше людей пьют.
Трижды в городе собирали вече. Искали добровольцев — за помощью послать. Вызывались многие. Хоть и были
Не любо то было ее внукам, Ярополку и Олегу (старший, Володимир, второй год в Новгороде), но бабушке противиться не смели. Даже Ярополк, которому отец, уходя, киевский стол оставил. Может, мнилось ему: совершит он христианский подвиг, собой пожертвовав и за людей своих мученическую смерть приняв?
— Глупости это! — сказал Артём матери, вернувшись. — Бог тому помогает, кто дело делает. Молитвой стену не обрушишь и не удержишь. Ныне не библейские времена.
— Не болтай, о чем не знаешь! — сердито проговорила Сладислава. — Бог все может!
— Мочь-то может, а захочет ли... — пробормотал Артём. Но тихонько, чтобы мать не слышала. Выпил молока и ушел во флигель, к Рёреху: посоветоваться.
По сравнению с другими на обширном подворье воеводы Серегея дела обстояли неплохо, поскольку было тут целых два колодца: старый и новый, очень глубокий, выкопанный и выложенный камнем под присмотром парса Артака, который в этих делах понимал лучше любого киевлянина. Запасов съестных тоже хватило бы надолго. На год и более... Если бы по приказу хозяйки не отдавали каждый день толику тем, у кого не было ничего, кто при появлении печенегов успел лишь добежать до ворот и спрятаться за стенами.
— Глупость это — сидеть и ждать неведомо чего! — сердито сказал Артём старому варягу. — Пускай сто человек попадется — сто первый проскочит!
— Не проскочит, — спокойно ответил Рёрех. — А еще большая глупость гонцов толпой выкликать да отправлять за стены при всем честном народе. Этим дурням и так-то мимо копченых не пройти, а когда в городе каждый пес знает, что нынче ночью из Киева люди побегут, так тут и опытному лазутчику не проскочить.
— А откуда они знают? Думаешь, послухи печенежские в городе есть?
— Может и есть. А может и нет. А копченые всё равно знают, когда и кого ловить.
— Это верно, — согласился Артём, вспомнив осаду Саркела и то, как там каждую ночь дозоры Святослава беглецов из крепости отлавливали. — Да от того — не легче. Ты лучше скажи, дед, что делать? Вот вчера на той стороне Днепра всадников видели. И не копченых — нашего племени. Дать бы им знать, что дела в Киеве плохи.
— Ночью не пройти, — сказал Рёрех. — Ночью переймут. А днем?
— Ну ты сказал, дед! Если ночью не пройти, то уж днем... На свету — через весь печенежский стан... Иль ты шутишь?