Герой
Шрифт:
Духарев заверил, что русы им ничего худого не сделают. Сам он — христианин и готов хоть сейчас выпустить всех, кто пожелает. Но как поступят с ними ромеи, он не знает. Может, и пощадят.
Священник отошел к своим, посовещался и вернулся с сообщением, что покидать церковь никто не хочет. Доверия к ромеям у булгар не было. Еще священник предложил причастить и исповедовать Сергея. Мало ли как обернется...
Духарев предложение принял с благодарностью. За себя и за Звана — больше в его маленьком отряде христиан не было.
Перевалило за полдень.
Духарев с гриднями перекусили кое-чем из дорожных припасов. Поделились и с булгарами: экономить не имело смысла. Всё решится этой ночью. Поели, запили церковным вином... Гридни расслабились, задремали. Все, кроме дозорного, конечно.
Духарев думал о Людомиле. И о Сладиславе. Но о Людомиле — больше. Ведь жена была далеко, а Людомила — почти рядом. Сергею стоило закрыть глаза, и он уже ощущал ее: приникшее тело, мягкие губы, тяжелый тугой узел волос на затылке. Мысль о ней кружила голову, как полный мех напоенного заморскими травами меда, сладкого и пряного, пьянящего одним только запахом. Меда, который можно пить большими глотками, долго, жадно... Пока не опустеет мех. Только этот «мех» никогда не опустеет.
Сергей чувствовал ее и желал... Просто нестерпимо. Окажись Людомила сейчас рядом — овладел бы ею прямо здесь, в Божьем храме. И это не было бы грехом... Наверное. Наверное, хорошо, что ее здесь нет... И всё-таки...
— Батька, проснись! Зван.
Духарев сел, встряхнул головой. Вокруг полумрак, но сверху, из высоких узких оконец-прорезей, сочится тусклый свет.
— Долго я спал?
— Солнце садится.
— Ага... А что ромеи?
— Плохо. Сюда войско подходит. Ихнее.
— Точно?
— Сам видел. В основном — конные. Много. Стелищ на семь по дороге растянулись.
— Пойду гляну, — Духарев поднялся и полез на колокольню.
Зван не ошибся.
Это были ромеи. Действительно много. Всадники, пехота, обоз... Словом, войско.
— Что будем делать, батька?
Духарев оглядел свою маленькую армию. Пятерых парней, доверивших вождю свою жизнь. Каждый из них присягнул умереть за воеводу. И умрут. Если он велит.
— Как пленный? — спросил Духарев.
— Живой пока.
— Ходить может?
— Не-а.
— Тогда вы двое возьмете его и отнесете к ромеям. С вами священник пойдет. Переводить будет. Скажете ромеям... — Духарев задумался. Надолго.
— Чё сказать-то? — не выдержал кто-то.
— Скажете: я — воевода киевский Серегей. Я не воюю с императором ромеев. И я готов сдаться, если моим людям сохранят жизнь и не причинят вреда.
— А тебе, батька?
— Это всё.
— Но батька...
— Всё! Скажете точно, слово в слово. А еще добавите, что говорить я хочу либо с ромейским стратигом, либо с царевичем Борисом. И еще скажете, что я — друг патрикия Калокира, посланника кесаря Никифора Фоки...
Глава четырнадцатая
— Ты полагаешь,
На одутловатом лице патрикия Никифора Эротика — привычная брезгливо-надменная гримаса потомственного аристократа, разговаривающего с варваром.
Рядом с патрикием — ромейский поп. Попа зовут Филофей. Он — важная шишка, поскольку патрикий обращается с ним как с равным. И, кажется, даже немного заискивает. Оба — и поп, и аристократ, неплохо владеют языком славян, так что переводчика не требуется. Естественно, перевода не требуется и обоим булгарским царевичам, которые тоже присутствуют здесь. Но помалкивают.
Духареву сыновья Петра не понравились. Одеты по-византийски, рожи постные, глазки потуплены. Вид у обоих далеко не царственный. Впрочем, что возьмешь с тех, кто с малолетства — в заложниках.
— Изменника Калокира? — Это для Духарева сюрприз. — Мне об этом ничего не известно. Мой князь — союзник вашего императора. Он здесь — по его просьбе.
— Следи за своим языком, росс! Император не просит — он повелевает!
— Пусть так, — согласился Духарев. — Мы здесь, потому что булгарский кесарь отказался выполнять повеления Константинополя, и ваш император повелел предложить моему князю золото, чтобы мой князь пришел сюда и научил булгар повиновению. Так сказал патрикий Калокир, которого ты назвал изменником. Возможно, ты и прав, патрикий, но могу тебя заверить: золото, которое привез Калокир, чтобы мой князь помог вашему императору в его войне с булгарами, было настоящим.
— Ты лжешь, варвар! — перебил Сергея патрикий.
— Не кричи, ромей! Даже этот священник рядом с тобой сможет отличить настоящее золото от фальшивого!
— Не о золоте речь. Ты лжешь, говоря, что император Рима воюет с Булгарским царством! — Патрикий повернулся к царевичам: — Разве не с почетом принимали булгарских послов в июне сего года?
Царевичи закивали, подтверждая. «Ловко», — подумал Духарев.
Нанятые ромеями русы высадились в Булгарии в августе, а хитрожопые ромеи за два месяца до этого принимали булгарских послов и небось договор о взаимопомощи заключили.
Тем временем патрикий по-гречески принялся заверять царевичей, что всё будет путем и Великая Преслава никогда не достанется варварам.
Духарев понимал достаточно, чтобы сообразить, о чем идет речь. Разубеждать никого не стал. Во-первых, потому что не считал ни себя, ни своего князя варварами, а во-вторых — не желал афишировать, что кое-как, но понимает ромейскую речь.
Патрикий снова вспомнил о пленнике.
— Ты утверждаешь, росс, что находишься у нас на службе. Тогда почему ты напал на моих воинов?
— Это они напали на меня, — возразил Духарев. — Я и мои люди были вынуждены защищаться.
— Ты мог сдаться, — заметил поп Филофей.
— У меня не было возможности вступить в переговоры, — сказал Духарев. — Когда на меня нападают, я сражаюсь.
— Ты и твои люди убили сорок шесть воинов императора. Это преступление.
— Это бой, — Духарев пожал плечами. — Воины императора тоже убили одного из моих воинов.
Опрометчиво сердить тех, от кого зависит твоя жизнь. Но Сергею было наплевать.