Герой
Шрифт:
Невысокий и поджарый Чэн сжимал клещами пылающую оранжевым заготовку. Николай, мощный, поросший русым волосом на широкой груди и руках, ловко орудовал огромным кузнечным молотом, придавая металлу нужную форму. Время от времени Чэн подносил кусок железа к лицу и придирчиво осматривал, наблюдая, как он постепенно превращается в аккуратную подкову. Наконец, после очередного осмотра, он удовлетворенно покачал головой и сунул подкову в кадушку с холодной водой. Зашипело, кузницу заволокло белым паром.
Чэн присел на лавку у
– Та женщина в поезде. Китаянка. Очень на мою Кианг похожа. Если бы она тогда при родах не умерла…, – китаец замолчал, громко и тяжело выдохнул.
Николай тихо присел на лавку рядом. Помолчав, он осторожно, ответил:
– Хорошая у тебя была жена, друг, спору нет. Только нельзя долго человеку одному бобылем жить.
Но Чэн безучастно покачал головой и ответил, будто не слыша своего друга:
– Я очень Кианг любил. И до конца дней своих любить ее буду. Мое место здесь, рядом с ее могилой.
Николай хотел было возразить, но тут в кузницу, бухая сапогами, ввалился насупленный Митяй и, щурясь в полутьме, пробурчал:
– Там мать зовет. Этот проснулся.
Мужчины переглянулись и одновременно встали с лавки…
…Ли сидел на кровати среди подушек и с тревогой разглядывал взрослых, которых привел Митяй. Раскрасневшиеся от жара, потные, несмотря на холодный день, в наспех накинутых телогрейках, Николай и Чэн явно пугали его. Авдотья забрала у мальчика чашку с горячим отваром, и тот сразу ухватил ее ладонь обеими ручонками. Чэн улыбнулся и шагнул к постели. Китайчонок недоверчиво смотрел темными, подпухшими от слез глазами.
– Тебя зовут Вэй Ли? Верно?
Вопрос был задан по-китайски. Услышав звуки родной речи, мальчик вытянул шею и оживленно закивал. Чэн обменялся взглядами с Николаем и, сделав дружелюбный жест, продолжил:
– Не бойся, Ли, мы твои друзья. Здесь тебя никто не обидит.
В этот момент в окно избы настойчиво постучали. Ли мгновенно напрягся, как от судороги, и сжал еще сильнее руку Авдотьи. Стук повторился, аж задребезжало оконное стекло. Потом с улицы нетерпеливо спросили:
– Хозяева! Есть кто дома?
Николай открыл окно, осторожно выглянул и тихо чертыхнулся сквозь зубы. На дворе стояла телега. В ней, спинами друг к другу, сидели двое со связанными руками. У того, что лицом к Николаю, была перевязана голова, рана еще кровоточила. Высокий приподнятый воротник плаща наполовину закрывал его опущенное лицо. Он сидел неподвижно, и казалось, что он спит. Второй, что покрупнее, похожий на цыгана, мужчина в кожанке, лет тридцати пяти, наоборот, заметно нервничал. Он хотел было повернуться, но тут же получил по плечу прикладом винтовки.
– Куда-а?! Сиде-еть! – протяжно скомандовал один из красноармейцев.
– Полегче, начальник. Я ж только посмотреть, – тут же
Чуть поодаль сутулились в седлах четыре конных красноармейца, мелькали огоньки укрываемых от дождя папирос. Лошади, понуро опустив головы, тыкались в остатки жухлой дворовой травы. Николай запахнул телогрейку и, вздыхая, вышел на двор. Вскоре из сеней стали долетать приглушенные обрывки разговора. Николай недовольно доказывал кому-то:
– Да пойми ты, слаб он еще, только в себя пришел. Напуган сильно. Может кто еще другой…
Другой голос, спокойный и уверенный, перебивал баском:
– Нет у меня других свидетелей, кроме твоего найденыша.
– Будь по-твоему. Только по одному.
Наконец, дверь отворилась, и в избу, досадливо, зыркая исподлобья, вошел Николай. За ним по пятам, гулко топая сапогами по дощатому полу, последовал начальник уголовного розыска Степанов.
За годы гражданской войны милиционеру приходилось видать всякое, и разнообразного насилия человека над человеком он встречал немало, но увиденное вчера в отцепленном одиноком вагоне, хотелось побыстрее выбросить из памяти. Он задержал взгляд на притихшем Ли, а потом гаркнул в открытое окно:
– Петров! А ну, давай сюда этого цыгана!
Через минуту в сенях послышалась возня и хмурый простуженный красноармеец, подгоняя прикладом, затолкал в избу высокого, длинноволосого арестанта. Тот неловко ввалился внутрь и замер, зыркая по сторонам темными внимательными глазами. Держался он, на удивление, безо всякого страха, спокойно, даже слегка вызывающе.
– Вперед! – скомандовал красноармеец.
Цыган прошел мимо печки, лавки, развешанных на веревке еще мокрых вещей Ли. Он посмотрел в сторону открытого окна и поймал на себе взгляд исподлобья своего подельника.
– Стоять! – снова послышался приказ.
Арестант громко ухмыльнулся и осмотрелся.
На стене, недалеко от открытого окна, висел пришпиленный гвоздем листок с детским карандашным рисунком, где родители держат за руки ребенка. Лист был чуть помятым, одна его сторона была неровной и чуточку порванной, в нижнем углу красовался бледно-розовый цветок пиона.
Степанов едва заметно кивнул Чэну, мол, начинай.
– Ли, посмотри на этого человека. Ты знаешь его? – осторожно спросил Чэн.
Цыган, ухмыльнувшись, взглянув на Ли. Лицо мальчика исказилось, он вскочил на кровати, сжав кулаки. На глаза навернулись слезы, секунду он стоял неподвижно, после чего с криком бросился на арестованного. Степанов быстрым движением ловко перехватил его, прижав к себе, но мальчонка не унимался, выкрикивая по-китайски сквозь плачь:
– Это он! Он плохой! Пусти меня! Пус-ти!
Степанов вопросительно взглянул на Чэна, тот вполголоса перевел и начальник угрозыска коротко кивнул в ответ. Красноармеец, переминаясь с ноги на ногу в центре комнаты, нетерпеливо просипел: