Герой
Шрифт:
Китаец сделал несколько беззвучных шагов и присел рядом с другом. Он взял медальон двумя пальцами и долго разглядывал фотографии. С одной на него смотрел улыбающийся узкоглазый мальчишка лет семи – аккуратная копия того, кто лежал под деревом, а на другой были изображены мужчина и женщина. По сходству в лицах можно было понять, что взрослая пара – это родители мальчика. Внизу на каждой фотографии чернилами были аккуратно выведены иероглифы.
– Вэй Ли…, – прочел Чэн, – так его зовут.
Чэн указал на фотографию супругов:
– Вэй Тао и Вэй Джинг…. Это те
– Похоже, мальчонка теперь сирота, – Николай еще раз взглянул на скукожившегося ребенка и сунул товарищу свое ружье. Он быстро расстегнул толстый стеганый ватник, из-под которого тут же пахнуло живым, уютным теплом:
– Иди-ка сюда! – и поднял мальчика. Через секунду из воротника ватника, под самым подбородком Николая, торчала только мокрая макушка.
– Так-то получше будет.
Бородатый охотник почувствовал, как холод от продрогшего тела Ли пробирается под одежду. Он сильнее прижал мальчонку к себе и зашагал по тропе – нужно было скорее доставить найденыша домой, в деревню.
Чэн кивнул, словно прочитал мысли товарища, еще раз оглянулся на одинокий вагон и пошел вслед за Николаем, закинув второе ружье за спину.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Наутро над просторным ухоженным двором в небольшой деревне Макеевке, который семья Николая Агафонова делила с китайцем Чэном, висела все та же гадкая, не по-июньски холодная морось.
На дворе тянула к небу оглобли пустая телега, темнела сквозь туман конюшня, внутри которой лениво прядали ушами сонные лошади, угрюмо мокли по разные стороны двора две крепкие, срубленные четвериком избы – Агафоновых и Чэна. Только небольшая кузница в самом углу сопротивлялась пропитавшей все вокруг серой слякоти. С самого рассвета из распахнутой двери и маленького оконца валил наружу красный веселый жар, звонко лупили кузнечные молоты, оглашая округу бодрым, жизнеутверждающим звоном: «Тики-бом! Тики-бом! Тики-бом!».
Этот звук пробивался и в избу к Агафоновым, где метался в тяжелом горячечном сне маленький Вэй Ли. Черные, намокшие от пота волосы, липли к подушкам, теплое стеганое одеяло сбилось на сторону. Авдотья, жена Николая, поправила постель и вытерла чистым полотенцем восковой, цвета слоновой кости лоб. Ли слабо застонал.
– Тш-ш-ш-ш… Спи, малыш, спи…
Ли пару раз мотнул головой, но после издал глубокий вдох и задышал ровнее.
Митяй Агафонов, стоявший чуть поодаль восьмилетний сорванец, обутый в отцовские огромные сапоги, в которых болтались, словно спички, тонкие ноги в подштанниках, шмыгнул носом и вопросительно посмотрел на мать. Косматая отцовская шапка висла у него на ушах, едва не закрывая большие голубые глаза. Авдотья ответила ему грустной улыбкой, легонько погладила спящего ребенка по плечу и отошла к печи, проверить травяной, терпко пахнущий отвар. Митяй, с ревнивым интересом принялся рассматривать маленького китайца. Наконец, удовлетворившись осмотром, он снова шмыгнул, вздернул нос, и, подражая матери, неуклюже потрепал больного по плечу:
– Тш-ш-ш-ш… Спи-спи.
Лицо Вэй Ли исказила
Мальчику снился дурной, болезненный сон, и звон кузнечных молотов, пройдя сквозь жернова кошмара, превратился в нем в стук вагонных колес. Колеса стучали, набирая ход, потому что одинокий вагон все быстрее и быстрее скользил вниз по склону, прямо в холодную дождливую черноту. Но Ли не смотрел туда, он смотрел в глаза своему отцу. Отец держал его за руки, высунувшись по пояс из освещенного вагонного окна. Ли плакал и сучил ногами в холодной пустоте. Отец тоже плакал. Он кричал, будто издалека, перекрикивая стук колес и ветер.
– Беги, Ли! Беги!
– Папа!
– Беги, спасайся!
Отец разжал руки и Ли, захлебываясь криком, упал в темную бездну.
Все еще продолжая кричать, маленький китаец резко сел на кровати и испуганно огляделся. Рядом с кроватью, стоял и смотрел на Ли в упор кто-то страшный, с косматой головой и колдовскими голубыми глазами.
– Ты чего кричишь? – незнакомец потянулся к нему.
Ли проворно толкнул его двумя руками, и демон, пошатнувшись, упал на пол.
Митяй быстро поднялся, поправил съехавшую шапку и, насупившись, вернулся к кровати, обиженно бормоча:
– Ты чего толкаешься-то? А?
Но маленький китаец с неожиданной силой снова толкнул его в грудь. Митяй, вновь оказавшись на полу, зашипел, потирая ушибленный локоть:
– Ну, я тебя сейчас!
Он вскочил, подпрыгнув, как блоха, и сжал кулаки, намереваясь отвесить обидчику хорошую оплеуху. Но Ли уже стоял на кровати, выставив вперед сжатые в кулаки руки, затравленно озираясь по сторонам. Драки было бы не миновать, не подоспей вовремя Авдотья. Она сдернула с головы сынишки шапку и привычно ухватила его за оттопыренное красное ухо.
– Митяй! Ишь, сорванец, что удумал! Беги-ка, лучше, отца позови!
Мальчик запыхтел, как паровоз, но, не смея ослушаться матери, побежал в кузню. Тяжелые сапоги прогрохотали по сеням, хлопнула дверь. Молодая женщина посмотрела сыну вслед и обернулась к найденышу. На ее лице играла материнская улыбка, кроткая и спокойная. Она обняла вздрогнувшего мальчика теплыми мягкими руками, и аккуратно усадила его обратно в подушки, едва слышно приговаривая ласковым голосом:
– Ничего-ничего. Не бойся. На вот, отвару целебного выпей. Вмиг всю лихорадку выгонит.
Ли по-прежнему дрожал, но нежность улыбающейся женщины, знакомые материнские интонации, пусть даже на чужом языке, сделали свое дело – он расслабился, откинулся на подушки и осторожно взял заботливо протянутую кружку с горячим отваром. Мальчик принюхался к душистой горячей жидкости и, шумно хлюпая, отпил немного.
В кузнице, наперекор промозглой сырости, царившей на дворе, стоял крепкий сухой жар. Кроваво-красные угли мерцали, словно сердце горного великана. Эти алые всполохи да сероватый жиденький свет, пробивавшийся через маленькое окошко – вот и все освещение, при котором трудились двое мускулистых мужчин в кожаных фартуках.