Герой поневоле
Шрифт:
– Чего пялишься? – бросила она и уселась за стол, глянула в тарелку, поковыряла суп и скривилась, подвинула тарелку ко мне:
– Хочешь?
Павлик всегда был голоден и частенько выручал ее, чтоб бабушка не пилила. До чего же неприятным подростком я был.
– Спасибо, я пас.
– Чего? – округлила глаза она.
– Завязал я. Бросил жрать.
– О, молодец.
Живи, Катя! Влюбляйся, роди детей. Я сделаю все для этого. Мой дед не умрет от инсульта под забором. Сестра не станет наркоманкой. Мама не разведется с отцом, пытаясь уйти к любовнику. Отца не убьют в пьяной драке. Если уж меня на самом деле вернули в прошлое, попытаюсь
Мы с сестрой глядели друг на друга, как два кота, в любой момент готовые выпустить когти. Она так точно.
– Интересно посмотреть на тебя худого, так что ты это поскорее.
– Поверь, получится далеко не урод. Двух месяцев мне, думаю, хватит. А тут есть что-то типа бокса?..
Стоп! Кажется, я начал болтать лишнее, ведь Павлик знает то же, что и она, про бокс в том числе.
– Каратэ ж. В клубе в Денисовке спортзале вечером. И качалка в подвале в шестом доме.
Придется потрошить копилку, благо Павлик запасливый. Родители скажут: «Денег нет», хотя на самом деле они есть, но не на всякую глупость типа его книжек и кассет. Вот на кастрюлю Zepter – есть, на курсы экстрасенсов – есть, на то, чтоб набить полуфабрикатами тележку в модном недавно открывшемся супермаркете, где пельмени стоят, как крыло самолета – тоже есть. Кстати, это непорядок, надо сделать так, чтобы были и на нормальные вещи. Отец работает агрономом в совхозе и ничего не получает, зато может достать овощи-фрукты, брат его – проводником на московском поезде. Люди состояние делали, возя овощи и фрукты в столицу, нужно будет провести с ним беседу.
Учить уроки я уселся в кухне, чтоб телек не мешал. По алгебре не задали ничего – только контрольная была, по геометрии – вписанные и описанные окружности, площади круга и его частей. Не знаю, как так, но в детстве я был тупым и ленивым. Домашку по точным наукам списывал у Борьки. Если и садился делать уроки, открывал алгебру, переписывал условия задач, а когда начинал решать и не получалось, не трудился разобраться. Все эти формулы казались мне неимоверно сложными.
– Только змеи сбрасывают кожи, чтоб душа старела и росла, мы, увы, со змеями не схожи, мы меняем души, не тела, – пробормотал я, переписал условие задачи в тетрадь, прочел предыдущие темы, выписал формулы отдельно и пощелкал задачи, как семечки, удивляясь самому себе.
На геометрию ушло полчаса, на физику – час, зачитался, тема интересная: протонно-нейтронная модель ядра. Почему в детстве, когда знания даются бесплатно, мы не видим, насколько это интересно, и все делаем из-под палки?
Есть хотелось не по-человечески, приходилось пить чай. С момента, как Павел занял место Павлика, прошло четыре с половиной часа.
В начале шестого пришла грустная мама, выгрузила содержимое сумки в холодильник, задала дежурный вопрос, как у меня дела в школе, и получила развернутый ответ от бабушки, что я чуть не убился, заработал сотрясение мозга и, гад неблагодарный, отказываюсь лежать и всячески пытаюсь ее обидеть.
Совсем молоденькая мама, почти как девочка, на румяном лице – ни морщинки, русые волосы завиты по моде восьмидесятых, губы подведены бежевым. Сколько ей сейчас? Раз мне четырнадцать, ей тридцать четыре, как моей Оле в той реальности.
Пряча красные глаза, мама задумчиво ощупала шишку на моем лбу, повела плечом:
– Ты уверена, что сотрясение есть?
– Есть, конечно, его тошнило! – отозвалась бабушка и ушла к телевизору.
– Может,
Ни сочувствия, ни волнения в мамином голосе я не заметил, собственные проблемы волновали ее гораздо больше. В это время у них начался разлад с отцом, мама завела любовника на работе, я его видел, высокий мужик с черными усами, как у Сталина. Еще месяц-два, и бабушка выгонит отца из дома, мама с любовником все равно расстанется, потому что он женат, а отец запьет по-черному, и его убьют.
Квартира превратилась в балаган: бабушка пыталась уложить меня в кровать и накормить пирожками, после отказа разобиделась смертельно.
Мама полежала немного и выразила желание «пособирать жука» на даче. Катька ретировалась в нашу комнату, я последовал за ней. Из зала, где переодевалась мама, донеслась песня Тани Булановой: «Не плаць. Есе одна осталась ноць у нас с тобой».
Катя рухнула на кровать, одну ногу вытянула, вторую свесила до пола, раскрыла журнал Burda Moden, и ее колкий взгляд стал бархатным, губы тронула улыбка.
Над ее кроватью висел постер с Мадонной в рваных джинсовых шортах, с прической, как у Мерлин Монро, над моим – красный ковер с чукотским узором. Помнится, я ненавидел ковер и пытался его изжить, но над бабушкиной кроватью ковер уже был, этот вешать некуда, а под ноги класть такое добро жалко. В знак протеста поверх ковра я прицепил нарисованный байк, гитару и плакат «Металлики», вероломно выдранный из библиотечного журнала "Ровесник".
Комната напоминала вагончик. С одного конца моя кровать, с другого – Катина, между ними – бабушкина. Возле двери – огромный желтый шкаф на коричневых ножках, который помнил царя, а если не царя, так точно – немцев. Катькина дверца чистая, моя – в очень крутых наклейках. Кого тут только нет! Ниндзя черепашки, динозавры, Мортал комбат, носатый черт, не помню, как его звали.
Я улегся на кровать, открыл литературу и сообразил, что на завтра нам задали Чехова, а я плохо помню «Вишневый сад», надо бы освежить его в памяти, встал за ноутбуком… И чертыхнулся. Здесь ни о каком Интернете не слышали! Только библиотека! Только бумажные книги!
Зато «Ионыча» помню прекрасно, недавно перечитывал. О нем и расскажу.
Перед глазами потемнело, выплыл текст:
300 отведенных минут истекло!
«Проклятье! Так мало?!» – все, что я успел подумать.
Глава 5. Точка бифуркации
Павлик два раза моргнул, осмысливая произошедшее. Будь он не таким мечтательным подростком, решил бы, что сходит с ума. Но он жил фантастикой, космосом и волшебными мирами, потому принял факт, что на триста минут стал собой взрослым.
Сильным, смелым, умным – таким, каким он всегда мечтал быть. Мало того, Павлик частично помнил биографию себя-взрослого: поступил в военную академию, женился на Леночке! Но она то ли ему изменила, то ли… Нет информации. Потом развелся, жил в Канаде, умел драться и водил машину. И все.
– Эй, ты чего слюни пустил до пола? – воскликнула Катька, и Павлик понял, что тупо таращится перед собой, ему хочется есть, он боится идти в школу, потому что там Пис. Мало того, будучи взрослым, он задирал врага!
Теперь точно конец. Павлик отложил дневник, забыл о желании прочесть Чехова – летом читал, и ладно, и, будто загипнотизированный, направился в кухню, где схватил пирожок и съел, затем – второй, третий…
Вспомнил, что начал худеть, перенес похудение на июнь, потянулся за четвертым пирожком, и его за этим занятием застала бабушка.