Герой поневоле
Шрифт:
– Спасибо, что-то не хочется.
Мимо кухни я проскользнул в зал и чуть не взвыл. Сон так хорошо начинался! Я привык к кабинету, гостиной, детской и спальне. Да, они были в деревянном срубе практически в лесу, где ж еще жить леснику? Но даже у сына было личное пространство, потому что я с детства помню, как это важно.
Посреди комнаты, которая почему-то называлась залом, царил телевизор на тумбе. Справа был советский письменный стол, который я помню до сих пор. На столе святая святых – мой магнитофон «Sanyo» и самодельные кассеты стопочкой, почти все обложки
Слева – другой такой же стол, где готовилась к урокам сестра Катька. Напротив телевизора – кровать мамы и отца. Проход в спальню отделялся от зала занавеской, в маленькой комнате три кровати: моя, Катьки и бабушкина. Дед в теплое время года жил на даче в каморке, зимовал на койке в кухне, благо что она довольно большая.
Мама, роди меня обратно. Вэлком ту зэ хелл. Хочу назад, к леднику!
Я опустился на мамину кровать, где собиралась вся семья, когда по телеку шло что-то интересное, и попытался разложить по полочкам мысли.
Что мы имеем?
Из минусов: не понимаю, что происходит и как долго продлится сон.
Плюсы. Я жив, молод и у меня впереди тридцать лет жизни, я могу не наделать ошибок, распределить ресурс правильно, я знаю наперед знаковые события, например, скачки доллара, цены на рынке недвижимости, взлет биткоина, а так же дату своей смерти. Смогу ли я предотвратить глобальную катастрофу? Вряд ли. Но локальные катастрофы внутри семьи – вполне.
Минусы. Я живу в аду, где сутками напролет орет телевизор, переодеваться придется при бабушке и сестре, потому что даже туалета и ванной нет, все это в отдельно стоящих сараях на улице. Я подросток, соответственно, недееспособное бесправное существо, мне еще не выдали паспорт, потому повлиять на ситуацию будет сложно.
Как ни крути, плюсов больше. Я потер ноющую шишку, словно нажал кнопку, останавливающую поток мыслей. Надо попытаться успокоиться… А мысли все бежали и бежали. Табун «зачем я здесь» был растоптан мыслями о том, что случилось с Олей…
Оля только научилась ходить, она жива. В этой реальности еще ничего не случилось, мир цветет, благоухает и не догадывается, что умрет через тридцать лет, того моего мира еще не существует, но те, кого люблю, живут в моей памяти.
В кухне заскворчала сковородка, потянуло жареным, и толстый живот заскулил голодным щенком. Сейчас я способен сожрать больше, чем Павел взрослый. У меня булимия, мизантропия и вагон комплексов.
Господи, где тут у них коньяк? Нет у них коньяка, прячут от отца и деда. Ни тот, ни другой не курят, как же бедному мне снять стресс? Ну не объедаться же!
– Павлик, иди кушать, – позвала из кухни бабушка.
– Спасибо, ба, что-то не хочется.
Она высунула голову из кухни:
– Почему? Тошнит?
– Я просто не хочу.
– Если тошнит, надо ехать в больницу.
– Да нет же. Пора сгонять лишний вес. Суп съем, жареное – нет. Кстати, нет ли случайно квашеной капусты?
Бабушка проигнорировала мои пожелания и вынесла поднос с пирожками – пышными, с коричневой блестящей
– У тебя просто широкая кость, – ласково успокоила она.
Студентам – булочки, каждой бабушке – по прожорливому внуку.
– Убери, пожалуйста, – попросил я и соврал: – От запаха еды мне плохо.
Вроде поверила, забрала поднос, принесла тарелку супа, поставила, положила ложку и два огромных куска хлеба. Сейчас я понимал, что бабушка больше всего на свете хочет быть нужной, полезной и всячески нам угождает, порой перегибая палку, в детстве же ее опека казалась невыносимой.
Павлику-мне всегда хотелось есть. Я уселся, подвинул тарелку к себе… Нет, это не суп, это каша из макарон с кусочками моркови и волоконцами курятины. Выпив бульон, выловив морковь и курятину, я отнес тарелку в кухню, где бабушка забрала ее, разочарованно уставилась на макароны и с нажимом спросила:
– Не вкусно?
Хотелось закрыть рукой лицо. Ну сюр же! Напиши такое в книжке, все завопят «не верим». Нет! Это есть невозможно, и даже девяностые и дефицит продуктов – не оправдание. Тем более что моя семья ни в чем не нуждается, просто бабушка на всем экономит и огромную кастрюлю супа варит из одной куриной ноги.
– Вкусно. Просто не хочу.
Она высыпала макароны в собачью миску и, надувшись, отправилась в зал к телевизору.
Я окинул взором длинную кухню-столовую с дедовой кроватью под окном напротив входа. Здесь все комнаты замыкаются в круг. За шторкой возле кровати – тоже дверь, заставленная шкафом со стороны спальни.
В холодильнике была колбаса салями цвета вырви глаз, которую мы тоненькими колечками клали на бутерброд по утрам, плавленый сыр, наполовину пустая банка варенья (наверное, я-Павлик в один присест сожрал), копченый колбасный сыр – тоже деликатес не для всех, пельмени для отца.
Выбор я остановил на яйцах, пару штук бросил в котелок и включил газовую плиту.
Только я принялся их есть, размышляя над тем, что без наушников тут не выжить, как хлопнула дверь и, напевая под нос, в прихожую вошла сестра Катька, юркнула в спальню переодеваться.
Еще один оживший мертвец.
Катьку я никогда не любил, и меня не беспокоило, где она, с кем, жива ли. Мы с мамой склонялись к тому, что давно мертва, ведь наркоманы долго не живут. И вот напротив – сестра, живая, я могу ее остановить, направить.
Кусок встал поперек горла, я глотнул чай и повернулся к дверному проему, но увидел не Катькин силуэт, в кухню ворвалась бабушка и, демонстративно меня не замечая, принялась разогревать обед.
– Катя, супчик будешь? – прокричала она. – Приходи кушать, он уже готов.
Напротив меня образовалась тарелка с супом-киселем для Кати.
А вот и сестра. Я смотрел на нее, разинув рот. Высокая, худенькая, темные волосы волной, залакированная стоячая челка, быстрые внимательные глаза. Глаза она взяла от отца, они у нее огромные зеленые, с черными загнутыми ресницами.