Герой конца века
Шрифт:
Николай Герасимович взглянул на счет — он был не велик, всего девять франков, но для него громаден, так как у него не было таких денег.
— Я иду в банк, чтобы учесть чек… Вернувшись я заплачу, — ответил он швейцару. — Теперь у меня денег нет.
— Извините, я вас не выпущу, с вами не было никакого багажа, и мы ничем не гарантированы, что вы не уйдете совсем… Хозяин, хозяин!
На этот зов швейцара явился краснощекий толстый голландец и, выслушав швейцара, но не желая выслушивать Савина, послал за полицией.
— Кто
— Я коммивояжер Генрих Бораль, родом из Тулузы, был по торговым делам в Англии, возвращаюсь во Францию. У меня Англии, перед самым моим отъездом украли бумажник с бумагами — паспортом и деньгами… Я думал отсюда послать в Лионский кредит чек к учету и по присылке денег ехать дальше… Теперь же, чтобы заплатить в гостинице, я хотел продать жемчужную булавку.
— Много вашего брата, таких голышей-торгашей приезжает в Голландию, — грубо оборвал его комиссар, — но правительство совсем не желает иметь в стране разных таких бродяг без всяких средств к пропитанию, а потому решило: всякого иностранца, не имеющего при себе ста франков и паспорта, отправлять на границу ближайшего государства по его выбору… Наводить же разные справки, да делать себе неприятности, оно не желает… А потому я тебя арестую… Сколько у тебя денег?
— Шесть франков.
— Давай их сюда, они конфискуются в пользу хозяина гостиницы.
Николая Герасимовича отвели в ближайший участок и заперли в маленькую комнату.
В ней было уже человек семь арестованных иностранцев.
Все это были немецкие рабочие, приехавшие для поиска занятий и работы.
От них Савин узнал, что им всем придется пробыть около суток здесь, так как их отправят на другой день, часов в пять вечера, с поездом, их на Германию, а его на Бельгию, что там, на границе, всех пустят свободно для передачи местным властям.
Так и вышло. На другой день Николая Герасимовича увезли с полицейским служителем до границы.
До самого отъезда Савин страшно боялся, чтобы в нем не узнали русского, бежавшего от французских жандармов, и маркиза де Траверсе — от комиссара в Скевенинге.
Но все обошлось благополучно, и в семь часов вечера он был на бельгийской пограничной станции Эсхен.
Его отпустили на все четыре стороны.
Он был опять свободен, но… без гроша денег.
XXV
К НОВОЙ ЖИЗНИ
Николай Герасимович вышел из помещения станции и остановился в глубоком раздумье.
Ему припомнились слова полицейского чиновника, только что сказанные на станции Эсхен:
«Вы свободны!»
Но что давала ему эта свобода в настоящую минуту?
Без денег, без вещей, в чужой стране, не зная, куда деваться?
Будь Эсхен город, Савин мог бы достать денег, хотя бы под залог своего пальто, но это была только пограничная станция, где не было ни магазинов, ни тем более ссудных касс.
У
Рискованно было обращаться, не зная человека.
Николай Герасимович был и без того напуган бессердечностью и грубостью голландцев.
«Он начнет, пожалуй, расспрашивать, ему может показаться что-нибудь подозрительным, он потребует документы, а так как я их представить не могу, то, пожалуй, передаст меня в руки властей, опять пойдет история», — пронеслось в голове Савина.
В его положении беглеца надо было быть очень осторожным и стараться всячески оставаться незамеченным.
Рассудив таким образом, он решился не обращаться ни к кому за помощью, отправиться в Антверпен по образу пешего хождения.
До Антверпена было сорок километров, то есть почти тридцать семь верст, и Николай Герасимович, недолго думая, двинулся в путь.
В Антверпене он никогда не был, его там никто не мог узнать, и потому ему не было опасным оставаться тем же французом маркизом Георгием Сансак де Траверсе.
По приходе в город, он отправился на станцию железной дороги, дождался прихода поезда из Голландии и вместе с прибывшими пассажирами вышел на вокзальный подъезд, сел в омнибус одной из первых гостиниц города и поехал туда.
Приехав в гостиницу, он взял номер, сказав швейцару, что вещи его придут после, так как они оставлены на станции, заказал себе ванну и завтрак, который велел подать в его комнату.
Приняв ванну и сытно позавтракав, он написал на имя Мадлен, в Париж, следующую телеграмму:
«Приехал в Антверпен. Вышли немедленно мне вещи „Hotel du graund laboureur“ и деньги по телеграфу. О подробностях случившегося сообщу письменно. „Георгий Сансак де Траверсе“».
Эту телеграмму он приказал немедленно отправить по назначению и одновременно попросил к себе хозяина гостиницы.
Минут через двадцать в номер Савина постучались.
— Войдите! — крикнул он, лежа в постели и расправляя онемевшие от долгой ходьбы члены.
В комнату вошел толстенький, чисто выбритый, лет сорока пяти мужчина.
— Имею честь представиться, хозяин здешней гостиницы, вот квитанция на отправленную вами телеграмму… Вы желали меня видеть… Что вам угодно?..
— Простите, что принимаю вас лежа… — сказал Николай Герасимович, — мне с дороги что-то нездоровится, садитесь пожалуйста.
— Помилуйте, что за церемонии, — заметил хозяин, садясь на стул рядом с кроватью.
— Видите ли, я еду из Англии к себе домой во Францию; багаж отправил прямо из Лондона в Париж, а сам заехал по делу в Голландию, но там со мной случилось несчастие, я потерял деньги, что меня заставило остановиться на несколько дней в Антверпене до получения денег и нужных вещей из Парижа, об этом я и послал депешу, — объяснил Савин.