Герой конца века
Шрифт:
— А Леля говорил мне еще ранее, что его спасает только богатство: не будь у него денег, он способен на все…
— Ваш Леля может и ошибаться, ведь не папа же он непогрешимый… — пошутил Михаил Дмитриевич.
— Нет, он знает людей и удивительный физиономист… — заступилась за мужа Ястребова.
— Вот влюбленные супруги!
— А вы не влюбленные?
— Мы что, у нас с Аней куча детей, а вы на парочке забастовали…
— У вас и деньжищ куча… — пошутила в свою очередь Зиновия Николаевна.
У Маслова действительно было уже пять человек детей — три сына
Разговор перешел на другие темы, все нет-нет да вспоминали покойного Савина.
Приехавший к ужину Алексей Александрович привез оттиск набранной переводной статьи и прочел ее.
— Я ее несколько сократил для печати, но здесь полный перевод статьи «Gil Blas'а», — заметил он.
В статье рассказывалось все то, что уже известно нашим читателям из предыдущих глав.
Статья была написана длинно, цветисто, но очень интересно.
Она возбудила снова оживленные толки о Савине, которые не прекращались до окончания ужина.
Только поздней ночью гости начали разъезжаться.
Уехал и Ястребов с женой, оставив оттиск статьи у Михаила Дмитриевича.
Тот бережно запер его в свой письменный стол.
— А все-таки жаль беднягу… — сказал он жене.
— Конечно, жаль, очень жаль… — вздохнула Анна Александровна и вдруг заплакала.
— С чего это ты? — удивился Маслов.
— Мне пришла мысль, что, быть может, я виновата в его смерти.
— Каким это образом?
— Если бы я тогда не настроила Гранпа, она, быть может, вышла бы за него замуж, и они были бы счастливы.
— Ну, матушка, можешь успокоиться, — улыбнулся Михаил Дмитриевич. — Жениться на «знаменитой Маргарите Максимилиановне», как величают ее газеты, пожалуй хуже, нежели гибель под колесами железнодорожного поезда… Бедняге Савину все же выпало на долю из двух зол меньшее.
— Ей будет все же тяжело узнать о его смерти… — задумчиво произнесла Маслова, не возразив ничего мужу на его злое сравнение.
— Не думаю… Да и узнает ли она? Читает ли она что-нибудь?
Михаил Дмитриевич в этом случае ошибся.
«Несравненная Гранпа», каковым эпитетом, наряду со «знаменитой», награждали ее газеты, узнала о самоубийстве Николая Герасимовича в тот же, как и Маслов, вечер, или, лучше сказать, ночь. Маргарита Максимилиановна, красота которой сводила с ума и юношей и старцев, за последнее время стояла во главе прекрасной половины «веселящегося Петербурга».
Кумир студентов всех национальностей, на балах которых она продавала шампанское и танцевала национальные танцы, окруженная поклонниками, среди которых были лица всех профессий и лица без профессий, неоперившиеся юнцы и государственные мужи совета, Гранпа приобрела репутацию неотразимой, или, согласно поправке некоторых злых языков, «неотражающей».
Ни один пикник, ни один ужин не был мыслим без ее благосклонного участия. Она была самой «модной женщиной» Петербурга.
В ту же самую ночь, когда Ястребов привез к Масловым сообщение «Gil Blas'a», в большом кабинете ресторана Кюба происходил «лукулловский пир».
Один из счастливых поклонников «божественной Маргариты Максимилиановны» вспрыскивал
Почти все главные представители тогдашнего веселящегося Петербурга были налицо. Мундиры всех фешенебельных полков мешались с фраками от Тедески и бальными нарядами «жриц Терпсихоры». Хозяйкой пира была Гранпа.
Ужин был в самом разгаре.
— Ты знал Савина? — спросил через стол один из гвардейских офицеров своего товарища.
— Знал, а что?
— Сегодня в «Gil Bias'a» рассказывают о его трагической смерти.
— Савин умер? — воскликнула, побледнев, Маргарита Максимилиановна.
— Что с вами? Вы знали его? — спросил передавший эту новость.
— Немного… — оправилась Гранпа. — Что же с ним случилось, вы говорите трагическая смерть?
— Он был арестован за буйство в Париже, отсидел три месяца в Мазасе, а так как в России он обвинялся в поджоге, по требованию русских властей и с согласия французского правительства его препровождали на родину под конвоем, но он, видимо, предпочел смерть суду и выбросился на ходу поезда из вагона, в то время, когда поезд шел по туннелю.
— Это ужасно! — воскликнула, снова побледнев, Маргарита Максимилиановна.
Разговор о Савине сделался общим.
Читавший «Gil Blas» передал подробно содержание статьи французской газеты.
— Многие из присутствовавших мужчин, знавшие Николая Герасимовича, искренно пожалели его.
— Довольно о мертвых, будем мы, живые, веселиться! — воскликнул счастливый поклонник «несравненной».
Но это воззвание не возымело своего действия. Веселие не клеилось.
— Вот что называется начать за здравие, а свести за упокой! — постарался он новой шуткой изменить настроение.
Но и это не помогло.
Ужин окончился вяло, а Маргарита Максимилиановна была задумчива и печальна.
Счастливый поклонник принужден был ограничиться поцелуем руки у подъезда ее квартиры на Торговой улице, куда он проводил ее от Кюба.
С ее стороны это было печальною тризной по ее бывшем женихе.
XXVII
ТРАГИЧЕСКАЯ РАЗВЯЗКА
Алексей Александрович Ястребов не ошибся.
Маргарита Николаевна Строева действительно жила уже несколько месяцев в Петербурге и около нее, по образному выражению писателя, «мужем не пахло».
По ее костюму, манерам, тщательно ремонтированному цвету лица, окружавшим ее лицам обоего пола, видно было, что она пустилась в самый омут столичной жизни, составляющий особый мир, нечто вроде подонков «веселящегося Петербурга».
Это мир «кафешантанов» и «увеселительных садов» средней руки ресторанов, посетительницы которых составляют середину между «неотразимыми танцорками», «кокотками» и «уличными феями».
Каким же образом очутилась в этом мирке Маргарита Николаевна Строева, сошедшаяся, судя по последнему письму ее к Савину, со своим несчастным влюбленным в нее мужем, и намеревавшаяся заботой о нем и исполнением долга честной жены искупить свою вину перед Богом и людьми?