Герой конца века
Шрифт:
Речь эта произвела удручающее впечатление на суд и на всех присутствующих, так что все красноречие адвоката Савина не помогло.
Как ни старался он доказать суду всю голословность прокурорских доводов, взятую им не из официальных документов, а из слухов, распущенных газетами, как ни доказывал он, что обвинение в России не может влиять на разбирающееся дело во Франции — ничего не помогло.
Суд, по окончании прений сторон, объявил резолюцию, которой приговорил отставного корнета Николая Герасимовича
Приговор этот наделал в Париже немало шума и дал пищу газетам, которые с необычайным рвением стали печатать небывалые истории о главе русских нигилистов и взорванным замке предков.
Совершенно неутешна была Мадлен.
Как ни уверял ее Николай Герасимович, что все это небылица, что дело его в России совершенно пустое, не представляющее для него никакой опасности, она плакала и повторяла:
— Скажи мне лучше правду, всю правду. Я поеду с тобой даже в Сибирь, если тебя туда ушлют, но вдруг, если они поступят с тобой действительно так, как говорил прокурор. Это ужасно!
Она рыдала и не хотела ничему верить.
Эта сцена произошла в первое же свидание после суда.
Чтобы доказать ей нелепость распущенных слухов, Николай Герасимович направил ее к знакомому ему секретарю русского посольства в Париже, от которого она наконец узнала всю правду.
Секретарь даже был так любезен, что показал ей официальные бумаги, относящиеся до выдачи Савина, так что она наконец убедилась, что его дело простое уголовное преследование и что ни о какой веревке, ожидающей его в России, не может быть и речи.
Для устройства дел перед отъездом из Парижа Николай Герасимович получил разрешение от прокурора выходить из тюрьмы в сопровождении двух полицейских агентов, одетых в штатское.
Такие выходы из тюрьмы заключенных называются extraction и разрешаются французскими судебными властями.
Савину было разрешено пять таких выходов.
Агенты приходили в назначенные им дни в девять часов утра и отводили его обратно в Мазас в семь часов вечера.
Таким образом он перед отъездом мог воспользоваться несколькими часами свободы и провести их в обществе дорогой для него женщины — Мадлен.
Агенты были к нему очень любезны и ни в чем его не стесняли.
Даже на улице шли сзади него, как будто не имея к нему никакого отношения.
Время шло, и срок отсидки кончился.
Скоро Николаю Герасимовичу приходилось покинуть Париж — расстаться с Мадлен.
Ему было объявлено, что в день истечения срока его наказания, его увезут на немецкую границу, для передачи и отправления дальше в Россию.
День этот наступил.
Утром явились в Мазас два жандарма, которым и передали Савина, и они повезли его на вокзал восточной железной дороги.
Приехав на станцию, они сели в отдельное купе
Конвоировавшими его жандармами были взводный вахмистр Жираден и рядовой Перье.
Оба они были очень добродушные люди, Савин вскоре с ними разговорился.
Французы очень симпатизируют русским, особенно военные; конечно, симпатия эта обоюдная, и нет народа более симпатичного для нас, русских, как французы.
Это и понятно.
Привычки, вкусы, нравы занесены к нам в Россию французами, так что мы с детства привыкаем ко всему этому.
Кроме народной симпатии, притягивающей нас, есть еще один элемент, заставляющий нас подать друг другу руки — это общая нелюбовь к немцам.
С тех пор, как Германия одержала победу над Францией, последняя поняла, что единственный дружественный ей народ в Европе — русский, что Россия — ее единственный друг, который, не имея никаких поводов к соперничеству с ней, будет всегда поддерживать ее против ее врагов.
Дружба Франции и России — единственный и могучий противовес германским политическим ухищрениям.
Вот почему врожденная симпатия французского народа к русскому увеличилась со злосчастного для Франции семидесятого года.
Французы — большие патриоты. Нет народа в мире, у которого это чувство было бы так развито, как у них.
Для них нет ничего дороже и милее их родной страны.
И эту-то родную страну унизили немцы, уменьшили ее величие, отняли у ней две богатейшие провинции, и три миллиона французских жителей находятся под игом ненавистной им Германии.
Этого не могут забыть французы.
Рана, нанесенная им в семидесятом году, не заживает.
Они ждут с нетерпением возмездия, всякий француз втайне о нем мечтает, к нему готовится.
Возмездие — «реванш» — любимая тема разговора всякого француза, особенно военного.
Николай Герасимович долго толковал со своими аргусами на эту тему, в то время, когда поезд уносил его все дальше и дальше от Парижа и Мадлен.
Говорили они о французской армии, о ее готовности, вооружении, а особенно о будущем поражении немцев и новом величии Франции.
Разговор этот, впрочем, был интересен только для собеседников Савина, а не для него самого.
В его голове неслись иные мысли.
XXII
ПОБЕГ
Несмотря на то, что казалось, что Николай Герасимович вел с конвоирующими его французскими жандармами оживленную беседу, в его голове зрел план избежать во что бы то ни стало этого предстоящего ему принудительного путешествия в Россию, этих страшных, носившихся в его воображении этапов родной страны, этого срама, тюрьмы и суда в родном городе.