Герои
Шрифт:
Чудесница подняла бровь. Что ж, лучше в глаза и с лету.
– Я все. Ухожу.
– А я знаю.
– В самом деле?
– Ну а как бы я иначе заняла твое место?
– Мое место?
– Второго при Доу.
Глаза у Зоба широко раскрылись. Он поглядел на Чудесницу, на Хлада, снова на нее.
– Ты?
– А почему бы нет?
– Ну, я как-то думал…
– Что когда ты уйдешь, для всех остальных перестанет вставать солнце? Вынуждена тебя разочаровать, извини.
– А как же твой муж? Сыновья? Я думал, ты собиралась…
– Последний раз на хутор я наведывалась четыре года
Чудесница закинула голову, а в глазах у нее была жесткость, которой Зоб раньше не замечал.
– Их там не было. Куда делись, неизвестно.
– Но ведь еще месяца не прошло, как ты туда возвращалась?
– Погуляла денек, посидела у реки с удочкой. И вернулась обратно в дюжину. Не находила сил тебе об этом сказать. Не могла выносить жалость. Такова уж судьба у таких, как мы. Еще увидишь.
Она взяла его руку, сжала, он же стоял, как истукан.
– Сражаться с тобой бок о бок было честью, Зобатый. Береги себя.
И решительно пошла к двери, та со стуком закрылась за ней, оставив Зоба, растерянно поглядывающего на темное дерево.
– Вот так. Думаешь, что знаешь кого-то как облупленного, а оно вдруг…
Хлад цокнул языком.
– Никто никого на самом деле не знает.
Зоб сглотнул.
– В жизни сюрпризов хоть отбавляй.
На этом он повернулся к лачуге спиной и ушел в густой сумрак.
В грезах он часто живописал себе сцену великого прощания. Вот он шествует в яркую будущность мимо радушно напутствующих его названных, а спину ему саднит от крепких сердечных хлопков. Шагает по коридору из обнаженных мечей, блещущих на ярком солнце. Скачет вдаль, приветственно вздымая кулак под бесшабашный гомон карлов, а женщины вовсю льют слезы, хотя откуда здесь взяться женщинам, остается лишь гадать.
На самом деле он тихо ускользал в прохладном предрассветном сумраке, никем не замеченный и не запомненный. Видно, оттого, что у жизни такое невзрачное обличье, человеку и нужны грезы.
Все более-менее именитые толклись на Героях, ждали потешной расправы над Кальдером. Лишь Весельчак Йон, Легкоступ да Фладд спустились с ним попрощаться. Остатки Зобовой дюжины. Да еще Бек, с темными кругами под глазами и Мечом Мечей в кулаке. Как бы они ни пытались крепиться-улыбаться, на лицах читалась обида. Как будто он их чем-то подвел. А может, так оно и было.
Зоб всегда втихомолку гордился, что о нем тепло отзываются. Мол, прямой, как резак и все такое. Между тем мертвые его друзья давным-давно числом превысили живущих, а за последние дни как будто скопом подняли чашу его авторитета. Трое из тех, кто мог бы попрощаться и напутствовать его теплее других, лежали в грязи на вершине холма, а еще двое – на задке его кибитки.
Он попробовал натянуть на них старое одеяло, но, как ни растягивай, квадратным оно не становилось. И сквозь истертую старую ткань жалкими бугорками проступали подбородки Жужела с Дрофдом, их носы и ступни. Такой вот саван для героев. Хотя хорошие одеяла нужны живым. Мертвым согреваться ни к чему.
– Поверить не могу, что ты уходишь, – признался Легкоступ.
– Да я уж сколько лет об этом говорил.
– Говорил. Но не уходил же.
Зобу оставалось лишь пожать плечами.
– А теперь вот да.
Для Зоба прощание с бойцами было сродни пожатию
– Так ты на представление, получается, не остаешься? – спросил Фладд.
– На поединок-то?
Или убийство, если называть вещи своими именами.
– Да нет. Я, пожалуй, крови понавидался. Ну что, дюжина твоя, Йон.
Йон оглянулся на Легкоступа, Фладда и Бека.
– Так мне с ними теперь и куковать?
– Ничего, обзаведешься еще кем-нибудь. Дело наживное. Несколько дней, и ты не заметишь, что кого-то не хватает.
Печально, но недалеко от истины. Так было всегда при потере одного или другого бойца. Представить сложно, но то же самое будет и с ним. Его забудут, как пруд забывает брошенный в него камень. Разойдутся по воде круги, и тебя уже нет. Канул. Такова природа человека – забывать.
Йон покосился на одеяло и то, что под ним.
– Если я умру, – проговорил он, – то кто же отыщет за меня моих сыновей…
– А ты не думал – может, тебе самому их отыскать? Отыщи их сам, Йон, расскажи им, кто ты есть, и исправь то, что не успел, пока еще силы есть.
Йон посмотрел себе под ноги.
– Не мешало бы.
Тишина, уютная, как заноза в заднице.
– Ну что, нам пора. Надо с Чудесницей держать наверху щиты.
– В самом деле, – согласился Зоб.
Йон повернулся и зашагал вверх по склону, покачивая на ходу головой. Легкоступ напоследок кивнул и заспешил следом.
– Всех благ тебе, воитель, – сказал Фладд.
– Да какой я теперь воитель. Отвоевался.
– Ничего, для меня ты всегда им останешься, – и захромал за первыми двумя.
Возле Зоба остался один лишь Бек. Паренек, с которым они не знакомы и двух дней, но который, видно, хочет сказать слова прощания.
Зоб со вздохом стал усаживаться на место возницы – медлительно, морщась от всевозможных ушибов, полученных за последние дни. Бек стоял внизу, сжимая обеими руками воткнутый в землю Меч Мечей в ножнах.
– Мне предстоит держать щит за самого Черного Доу, – сообщил он. – Это мне-то. А тебе ни разу не доводилось?
– Неоднократно. Ничего особенного. Просто держи круг, чтобы никто с него не сходил. Стой за своего вождя. Делай все по-правильному, как вчера.
– Вчера, – выговорил Бек, глядя неотрывно на колесо повозки, как будто прозревал всю землю насквозь и ему не нравилось то, что он видит на другой стороне. – Вчера я тебе сказал не все. Хотел, но…
Зоб обернулся на две застывших фигуры под одеялом. Вообще-то можно обойтись и без чьих-то исповедей. Тут и так веса целая телега, особенно если учитывать груз собственных просчетов. Но Бек уже говорил – монотонно зудел, как зависшая в духоте пчела.