Герои

Аберкромби Джо

– Мне ж его передавать надо. Так уж повелось. Мне его передал Дагуф Коль, а ему в свое время Йорвил Гора, а тому, кажется, Четырехлицый… Да? Что-то я стал в деталях путаться.

– Да ладно тебе. – Зоб кое-как, с гудящей головой склонился, выкопал из слякоти рукоять меча и вжал ее в ладонь Жужела. – Кому ж ты хочешь его передать?

– А ты в точности все выполнишь?

– Выполню.

– Вот хорошо. Я бы мало кому доверил, но ты, Зобатый, прямой, как резак, все так говорят. Скажешь – как отрежешь. – Жужело улыбнулся. – Предай его земле.

– А?

– Похорони

его со мной. Было время, когда я думал, что он – и благословение, и проклятие. Но на самом деле он – одно лишь проклятие, и я не хочу им проклинать еще какого-нибудь бедолагу-горемыку. Думал я, что он – и награда, и наказание. Но награда-то он только для таких, как мы.

Жужело кивнул на окровавленное древко копья.

– Или так, или… жить себе да жить до старости, пока молва о тебе не стихнет. Положи-ка его в грязь, Зобатый.

Он поморщился, приподнимая рукоять и перекладывая ее в руку Зоба, которую и сжал грязными пальцами.

– Непременно положу.

– По крайней мере, мне не придется его больше таскать. Сам же видишь, какой он чертовски тяжелый.

– Всякий меч – бремя. Когда человек его берет, он этого не чувствует. А вот со временем вес этот тяжелеет, как вериги.

– Хорошие слова. – Жужело оскалил зубы. – Мне б вот тоже не мешало какие-нибудь такие слова придумать. Слова, от которых у людей взор туманится слезами. Что-нибудь, достойное песен. Только я-то думал, мне еще на это годы отпущены. А ты за меня не можешь что-нибудь такое придумать?

– Слова, что ли?

– Ага.

Зоб покачал головой.

– Никогда не был в этом силен. А что до песен… Думаю, на эти выдумки куда как более горазды барды.

– Эти-то негодяи? Вот уж выдумщики, хлебом не корми.

Жужело посмотрел в опрокинутое небо с наконец-то скудеющими нитями дождя.

– Хоть солнце выходит, и то ладно.

Он качнул головой, по-прежнему улыбаясь.

– Нет, ну надо же. Ай да Шоглиг: взяла и наврала с три короба.

И умолк.

Заостренный металл

Дождь хлестал как из ведра, дальше двух десятков шагов не было видно ни зги. Люди Кальдера смешались с воинством Союза: копья и колья, руки и ноги, озверелые лица – все напирало, ломило, крушило друг друга. Рев, вой, вязнущие в жидкой грязи башмаки, оскальзывающие руки на скользких доспехах, склизких древках, липком от крови металле. Мертвые и раненые вылетали из гущи боя, или втаптывались в самую слякоть. Сверху то и дело падали стрелы, невесть откуда и кем пущенные, отскакивали от шлемов и щитов.

Третья яма – во всяком случае, насколько можно видеть – сделалась кошмарной трясиной, по которой медленно, как в дреме, пробирались адовы создания в грязевой оболочке, наваливаясь и коля друг друга, непонятно кто кого. Солдаты Союза перебрались через нее во многих местах. И не только через нее, но и через стену, откуда их ценой неимоверных усилий всякий раз сталкивал Белоглазый и растущая толпа раненых, пока еще способных держать оружие.

В горле

у Кальдера першило от ора, но его никто не слышал. Все, кто мог держать оружие, сражались, а Союз все прибывал, волна за волной, натиск за натиском. Неизвестно, куда девался Бледноснег. Может, погиб. Сколько уже полегло. Такая мясорубка, в которой враг от тебя на расстоянии плевка в лицо, не может длиться долго. Человек не создан такое выстаивать. Рано или поздно одна из сторон поддастся, и это будет как крушение дамбы, все и сразу. И этот момент, судя по всему, недалек. Кальдер оглянулся.

Горстка раненых, горстка лучников, а за ними невнятные очертания сельской постройки. Там у него лошадь. Может, еще не поздно…

Из ямы выкарабкались какие-то люди и пробирались к нему. Секунду он думал, что это его молодцы, которым хватило ума спасаться бегством. И тут Кальдера обдало холодом: под слоем грязи он разглядел форму Союза, солдаты проскользнули сквозь брешь в изменчивой линии боя.

Он стоял, разинув рот, а они не мешкали. Все, бежать поздно. На него набросился старший офицер Союза без шлема, с языком, высунутым, как у запыхавшейся собаки. Он махнул грязнющим клинком, и Кальдер едва увернулся, влетев в лужу. Следующий удар он сумел отразить – такой силы, что меч дернулся, а руку словно тугой искрой прошибло до самого плеча.

Хотелось крикнуть что-нибудь мужественное, но вырвалось только:

– На помощь! Блядь! На помощь!

Его севший до сипоты голос никто не расслышал, а если и расслышал бы, то насрать. Каждый бился за собственную жизнь.

Никто бы не догадался, что Кальдера мальчишкой ежеутренне выволакивали во двор упражняться во владении копьем и мечом. Те занятия, впрочем, прошли мимо него. Он лишь неуклюже выставлял перед собой руки, как какая-нибудь пожилая матрона, трусливо идущая с веником на паука – рот открыт, влажные волосы лезут в глаза.

– Эх, надо было вырезать этот чертов…

Он ахнул, заполучив второй удар. У Кальдера предательски запуталась лодыжка и он, оступившись, хватанул рукой воздух и шлепнулся на задницу. Запнулся он как раз о ворованный флаг. Вот так ирония. При попытке встать вконец испачканные стирийские сапожки принца зачерпнули грязи. Офицер устало шагнул к нему с занесенным мечом и с коротким воплем рухнул на колени. Голова отлетела вбок, а туловище в брызгах крови навалилось на Кальдера. Тот, отплевываясь и тяжело дыша, с омерзением его откинул.

– Вот подумал, а не выручить ли тебя.

На месте офицера с мечом в руке стоял Бродд Тенвейз с поганой улыбкой на паршивой харе; кольчуга блестела под дождем, как чешуя. Вот уж кто меньше всего годился Кальдеру в спасители.

– Разве ж я мог дать тебе одному умыкнуть всю славу?

Кальдер пнул бездыханное тело и шатко поднялся.

– Половина меня хотела бы послать тебя ко всем херам!

– А другая половина?

– А другая – обделаться.

Кроме шуток. Не было бы ничего удивительного, если б следующей головой, смахнутой мечом Тенвейза, оказалась голова Кальдера.