Герда
Шрифт:
Мне тут понравилось. Дух времени, когда жизнь была еще по-настоящему настоящей. И Пиросмани, он действительно показался из-за угла с картиной, написанной на американской клеенке, поглядел на нас мутным взглядом и поплелся куда-то, наверное, продавать талант за миску кислой капусты. А мы захотели пить, бочка с проржавевшими боками, у ней мы купили кваса, довольно, кстати, вкусного, хотя и кислого, сбродившего слегка. Саша сказала, что вполне себе ничего квас, отравления редко случаются, к тому же в основном у иностранцев, которые сюда приходят посмотреть на нищих и свободных художников.
Герда, кстати, тоже истребовала себе квасную долю – принялась облизываться, громко дышать и валиться с ног, так что пришлось купить квасу и ей, Гоша купил большой стакан. Герда квас тоже вполне себе оценила, вылакала целый, только икнула. Или рыгнула, пузыри из носа выскочили.
Мы шагали по улице Весенней и пили квас, Герда трусила за нами, головой ворочала, как танк башней. Улочка соответствовала району. Древние почерневшие липы, дубы времен бегства Наполеона, чугунные фонари, а вдоль тротуаров торговля. Всякой дичайшей ерундой, сломанными подшипниками, избитыми молотками, гравюрами по жести, растрепанными книгами, дисками, котятами в ассортименте, одноногими канарейками, барахлом разным, того и гляди, выйдет пьяный Пиросмани с кошкой под мышкой.
Продвигаться сквозь этот бардак было весьма и весьма затруднительно, поскольку я то и дело приходила в восхищенье от каждой ерунды, разложенной на газетах: тут тебе то бусы из крашеных макарон, то вышивка медной проволокой, то коллекция оловянных фигурок гномов-сексотов.
– Тут вдоль улицы стихийный рынок, – поясняла Саша. – Сколько себя помню, торгуют. Однажды даже черепа продавали.
– Черепа? Откуда?
– Музей краеведческий закрыли, а черепа выкинули. Да тут вообще интересно, художники часто болтаются…
Пока художников, правда, было немного, не считая Пиросмани, штук пять всего встретили, а понравился мне вообще только один, если честно. Он рисовал текущую мимо него улицу, рисовал в дождливых тонах, я бы даже такую картину и прикупила, немного мазня, похоже на Антуана Бланшара, а я его уважаю, невзирая.
– По воскресеньям из Красного на Волге ювелиры сюда приезжают, – сказала Саша. – Тогда здесь народа вообще не протолкнуться. Зато можно золота недорогого прикупить. Вон там янтарный магазин, кстати, интересные штуки есть…
И в янтарный магазин мы тоже, конечно, зашли. Гоше было янтарно скучно, я же увидела кусок необработанного янтаря, похожего на старую высохшую корягу, и купила, и тут же повесила его на шею, мрачная вещица, когда поедем еще раз в «Материнский Рубеж», подарю его мальчику – знатоку болезней, пусть трепещет.
Потом мы заглянули в лавку натуральных и экологических стройматериалов, где я, отчего-то взгрустнувшая, изготовила этнический кирпич по рецепту восемнадцатого века, из красной глины, из яиц, из воды, настоянной на серебряных рублях с самодержцами, кирпич мы с собой не взяли, лавочники обещали прислать мне его домой через неделю, после обжига.
В кузнечной лавке Гоша запнулся и стал выбирать себе дамасский кинжал с узорами, я к холодному оружию равнодушна
Я устроилась с Гердой под акацией на протертой столетиями чугунной скамеечке, намереваясь почувствовать бульвар, но просидели мы недолго, Герда понюхала воздух и вдруг потащила меня в сторону. Резво так, с воодушевлением. Причем не в сторону кафе «Братья бургеры», а вовсе мимо, почему-то в сторону художественного салона «Монмартр и Сыновья», хотя из «Бургеров» пахло мощно и аппетитно, кофе, шаурмой, неотразимым глютаматом натрия. Но Герда неудержимо стремилась к «Монмартру», а я волоклась следом. Конечно, на равных соревноваться в волочильности я с ней не могла, поэтому в «Монмартр» мы просто влетели, с изрядного разгона, почти сломав стеклянную дверь, сорвав колокольчик над головой.
Худсалон был сильно завален шедеврами всякого вида искусств: живописями, скульптурой разных масштабов, плетением из вологодского лыка, резьбой по карельской березе, тесом по мордовскому капу, точением по мамонтовому рогу и другим таким. Прекрасное обрушилось на меня со всех сторон, так что даже в глазах немного засвербило, и дыхание сперлось, и самовар загудел.
Народу в худсалоне оказалось совсем немного, то есть вообще один посетитель, тот самый Пиросмани. С картиной под мышкой, я ее разглядела повнимательнее.
На картине была нарисована большая голубая рыба, с крупной чешуей и широкими плавниками, смотрящая в подводную даль с настороженностью, с обреченностью русалки, идущей на заклание к Дагону. Кажется, художник пытался эту картину пристроить на дальнейшую продажу. На нас художник внимания не обратил, ну, мало ли, собака заглянула к искусству приобщиться, эка невидаль, в наших клопошаровках и не такое приключается. В художественном квартале и собаки художественные должны быть, а как иначе?
– Здравствуйте, – сказала я вежливо.
– Здравствуйте, – ответила невежливо салонная девушка.
И тут же повернулась к художнику.
– Я не буду это брать, – сказала девушка. – Это бесполезно, Левиафанов, ваша живопись никому не интересна. Никому-никому то есть.
Не зря зашли, гениально зашли, художник Левиафанов явился торговать своим шедевром, какой напряженный момент бытия, срочно в пьесу!
– Я Лифанов, сколько можно говорить, – поправил художник. – И я на прошлой неделе продал две такие в Москве. По две тысячи долларов каждую, между прочим. Народ в очередь становился…
Продавщица зевнула и стала пить зеленый чай из большой пиалы. Не Пиросмани, но Левиафани, высокий полет, мучил в детстве кошек. Однако реальность натянулась и задрожала, я люблю, чтобы так.
– Ну, вот и продавайте ее в Москве, – посоветовала девушка. – А у нас здесь сувениры. У нас декор.
– Сувениры, декор… – Левиафанов брезгливо выставил губу. – Я вам об искусстве говорю.
Герда уставилась на картину, встала как вкопанная, а я не знала, что делать, и поэтому спросил не к месту: