Герда
Шрифт:
Герда икнула. Доктор вздрогнул.
– Это та самая собака? – нервно спросил он.
– А как же? Та самая. Морталшнауцер.
Доктор пошевелил бровями, неправильно, не так, как я.
– Хорошая собака, – сказал он.
– Хорошая, – согласилась я.
– Пьесы – это правильно, драматургия развивает композиционное мышление…
Герда подняла уши. Где-то в доме происходило интересное, требовавшее присутствия. Вот просто необходимого немедленного присутствия.
И Герда отправилась
Доктор вздохнул с облегчением, вытер со лба выступивший пот, зажмурил глаза, протер очки. Потряс коробком у уха.
– Вы интересовались моим творчеством, – напомнила я. – Пьесы хотели посмотреть.
– Да, да, конечно…
– Тогда я вам могу зачитать. – Я достала тетрадь, выбрала потолще. – Про то, как одна девушка стала вдруг слышать зов …
Я потерла виски, а доктор поглядел на меня с сомнением.
– Доктор, а вы никогда не слышите зов ?
Глава 2
После
Собака зевнула.
Бесшумно, только немного скрипнули челюстные мышцы, и зубы стукнулись друг о друга.
Собака зевнула.
– Хочет кушать, – сказала мать. – Собака хочет кушать.
Мать открыла холодильник и стала изучать содержимое. Колбаса, ветчина, карпаччо, заливное, балык, сало. Выбрала сало, домашнее, из Белоруссии, с укропом, с дымком.
Собака облизнулась.
– Хочет сала, любит сало, – приговаривала мать. – Хорошая собака…
– Сало собакам нельзя, – сказал я.
– Почему это? – спросила мать. – С какой стати?
– Желудок расстроится. Точно, я передачу видел. Собак салом нельзя кормить.
Мать вернула сало на полку.
Собака вздохнула.
– Она печенье любит, – сказала Алька.
– Печенье собаке тоже не еда, – заметила мать. – Ты посмотри, какая она тощая. Ей не печенье твое нужно, ей нужно сбалансированное питание. Завтра я поеду в магазин и куплю собачьей еды.
– Она печенье любит…
Алька подмигнула мне.
Точно, любит. С утра слопала упаковку овсянки, только треск стоял, только крошки летели. А потом еще лук. В своей комнате на подоконнике Алька выращивала лук. С познавательными целями. Брала луковицу, опускала ее в банку с водой, через неделю из луковицы выползали стрелки, Алька радовалась. Весь подоконник в луке. А желуди не растут. Печенье раззадорило аппетит собаки, и она съела еще и лук. И стрелки, и луковицы, доставала из банки и жевала, в два укуса, пять минут, и десять луковиц нет.
И еще водички из банок попила.
Впрочем, Алька не обиделась, наоборот, сказала, что еще лука посадит, был бы аппетит.
– Завтра я куплю собачьей еды, – повторила мать. – А сейчас мы покормим
Мать достала итальянскую колбасу, целую палку, понюхала. Сверилась со сроком годности – мать помешана на просроченной продукции, убедилась, что есть еще немного можно.
– Ты еще икру достань, – посоветовал я.
– Если надо, достану. И икру, и микру, и вообще… И вообще, животное нуждается в питании. Это вы неделю можете не жрать, а оно должно регулярно…
Дверь скрипнула, и показался Мелкий. Отчего-то ползком. Хотя он ползком неплохо умеет, шустро так шпарит, как сверчок – раз-раз и прибыл.
Мелкий сел возле стены. Собака повернулась к нему.
Все замерли. Мать холодильник не закрыла.
– Ой, – сказала Алька.
Я тоже испугался. Как-то про Мелкого мы совсем забыли, а он, между тем, уже уверенно освоил дом, умудрялся выбираться даже на второй этаж, и застревал под диваном, и бессчетное количество раз просто терялся, а один раз чуть не проглотил зажигалку.
Мелкий с независимым видом оглядел столовую. Мать сделала призывное лицо, но Мелкий на ней и не задержался, направился прямиком к собаке, по привычке удерживая равновесие с помощью собственных ушей. Держась за них, то есть.
Он шагал, у меня в ушах стоял хруст разрываемых сухожилий и щелканье челюстей. Кинуться, подхватить Мелкого на руки, забросить на буфет, но я замер, опасаясь сделать лишнее движение.
Мы все как-то замерли.
Мелкий приблизился к собаке. Он был ровнехонько с нее ростом, ну, то есть она с него. Голова к голове, глаза в глаза. Это было…
Розовый двухгодовалый шпингалет, гладкий, мягкий, абсолютно беззащитный, в перемазанном кашей синем комбинезоне с мишками. И напротив него собака.
Мелкий отпустил собственные уши, протянул руки и взял за уши собаку. В голове у меня промелькнула жуткая картина – вот сейчас она одним движением, как тогда, в поселке…
Собака лизнула Мелкого в подбородок. Он отпустил ее уши, достал из кармана комбинезона железную модельку джипа и принялся катать ее по голове и по спине собаки. Гудя и рыча так громко, как джип никогда не гудит и не рычит. Собака косилась, чуть поворачивая морду, пошевеливая обрывками ушей, помахивая огрызком хвоста.
Мать выдохнула, потерла лоб колбасой. Растерянно.
– Подружились, – улыбнулась Алька.
Мелкий тем временем перешел джипом с собачей спины на батарею, гудя и булькая губами, добрался по стене до стола, где мать поймала его и посадила в детский стульчик-столик. Мелкий возмутился и начал немедленно выть и дрыгать ногами, мать плюнула и выпустила его обратно пастись на пол. Мелкий загудел и повис на собаке. В прямом смысле повис – обхватил за шею руками, впился ногами, повис.