Генетик

Маев Анатолий

Еврухерия разозлило услышанное, но Семен Моисеевич успокоил его, заявив, что, если реагировать на каждого дурака, жизни не хватит и нервная система истощится рано. Макрицын, успокоившись, продолжил повторять фразы, произносимые «полуевреем-полуфранцузом»:

— Да, Лемин, можно сказать, вновь среди нас, господа! Почти век назад группа врачей, вынуждаемая большевиками, забальзамировала труп их главаря, и впоследствии, вопреки всем христианским канонам, он не был предан земле, а выставлен на всеобщее обозрение. Для этого в центре Москвы соорудили Мумияхран. Ученые периодически забирали покойника на профилактику, поддерживая тело в нужной кондиции. А двадцать с небольшим лет назад черный гений от науки некто Аполлон Юрьевич Ганьский за большие

деньги, уплаченные капиталистом по фамилии Гнездо через лидера Коммунистической партии гражданина Вараниева Виктора Валентиновича, взялся в лабораторных условиях явить на свет второго Велимира Ильича Лемина. Если точнее сказать, сделать из мертвого первого — живого второго. Для данных целей путем подкупа сотрудника Мумияхрана был приобретен фрагмент ткани покойника, и гражданин Ганьский создал из него эмбрион, который затем был успешно подсажен коммунистке легкого поведения Хвостогривовой Жанетте Геральдовне, выносившей и родившей ребенка, которого назвали Велимиром Ильичом Леминым. Так вот, если вы, уважаемые зрители, сравните две озвученные версии, у вас не останется и тени сомнения в правоте моей позиции по поводу пресловутой «собственной интерпретации». Это все, что я хотел сказать. Спасибо за внимание! — закончил Семен Моисеевич диктовать Макрицыну.

Увлеченные зрители не обратили никакого внимания на две группы людей, поднявшихся одномоментно в разных частях зала и направившихся к выходу. С серым, каменным лицом, с глазами, полными звериной злости, впереди первой группы быстро шагал председатель Вараниев. Вторая группа двигалась медленно: Марина поддерживала Ганьского под руку.

— Господин Макрицын, — обратился к ясновидящему импозантно одетый молодой человек, аккуратно причесанный и очень бледный, — прошу прощения, но я так и не понял, что следует из всего сказанного вами? Что вы категорически против понятия «собственная интерпретация», с чем я готов поспорить, или что Лемин вновь среди нас?

Еврухерий растерялся, но Семен Моисеевич сразу подсказал ответ.

— И то, и другое! — произнес Макрицын.

Молодой человек неподдельно удивился и попросил предоставить доказательства. «Полуфранцуз-полуеврей» через ясновидящего сообщил:

— Вы немного опоздали: Лемин находился среди группы зрителей, только что покинувших зал. Впрочем, если проявить расторопность, их можно догнать. Компания сейчас в холле.

Эти слова привели зал в движение: почти все, кто не утратил способности быстро передвигаться, вскочили с мест и ринулись к выходу. Еврухерий стоял лицом к полупустому залу, совершенно не понимая, что произошло.

Глава девятнадцатая

Третий день подряд после выступления Макрицына жизнь в доме Аполлона Юрьевича, доселе спокойная и размеренная, испытывала Марину на прочность. Ученый ушел в себя, практически ничего не ел, пил кофе, беспрерывно курил сигары, а на любое обращение жены отвечал корректно, хотя скрыть раздражение полностью ему не удавалось. Его неоднократно посещал Кемберлихин, и они о чем-то говорили за закрытыми дверями по несколько часов кряду. Федор Федорович приходил глубокой ночью, когда журналистская братия освобождала подъезд.

Из неслучайно услышанных слов Марина не смогла составить мало-мальски целостное представление о сути диалогов, хотя и была уверена, что речь шла о последствиях неожиданного откровения Макрицына и поисках оптимального плана действий. Слова «плацебо», «сотрудники», «лактоза», «фенотип», «аква дистиллята», «Вараниев», «ремиссия» доносились до слуха Марины.

Аполлон Юрьевич не исключал, что вскоре ему предстоит нелицеприятная встреча с компетентными органами, и абсолютно не был уверен в ее исходе. Шнур телефона Ганьский решительно выдернул сразу же по приходе домой после сеанса Макрицына. Однако покоя ему все равно не было: не страдавшие излишней щепетильностью сотрудники газет и журналов, радио и телевидения беспрерывно звонили и стучали в дверь в надежде взять интервью или хотя бы

сфотографировать ученого. Оказалось, что в архивах редакций, домоуправлений и отделов кадров, к разочарованию прессы, не имелось ни одной фотографии Аполлона Юрьевича, и не привыкшие отступать фотокорреспонденты шли на всевозможные ухищрения. Один из них, например, нанял подъемник и оказался в люльке на уровне окна спальни ученого, но его взору предстали лишь плотные шторы. Другой предложил проживавшему этажом выше пенсионеру затопить квартиру Ганьского горячей водой, за что пообещал две тысячи долларов и полную оплату неизбежного ремонта обоих жилищ с компенсацией за испорченные вещи. Он логично предположил, что, спасаясь от кипятка, семья Ганьского выбежит на лестничную клетку, где и можно будет сделать сенсационные снимки.

Столпотворение в подъезде совершенно не радовало жильцов, а потому они написали коллективное заявление в милицию с просьбой очистить территорию от лиц, не проживающих в доме. Но юридически подкованные служители прессы без труда объяснили явившимся стражам правопорядка, что закона, регламентирующего порядок пребывания посторонних в подъезде жилого дома, не существует, потому следует руководствоваться правилами нахождения граждан в местах общественного пользования. Например, в туалетах.

Возле дома с утра собирались толпы зевак и стояли до позднего вечера, не очень понимая, зачем. Некоторые из наиболее предприимчивых жильцов зарабатывали деньги: одни продавали людям горячий кофе и домашние пирожки, другие за плату пускали нуждавшихся посетить отхожее место.

На шестые сутки, в девять часов утра, дверь квартиры Ганьского неожиданно распахнулась, и на пороге показалась Марина. Защелкали фотоаппараты, засверкали вспышки.

— Господа, — обратилась она к охотникам до сенсаций, — должна вас разочаровать: адрес пребывания Аполлона Юрьевича на сегодняшний день мне неизвестен. Прошу вас разойтись.

Расходиться никто не собирался.

— Мне понятна ваша реакция, — невозмутимо сказала Марина. — Прошу определить двух-трех человек, которых я приглашу в квартиру и предоставлю возможность осмотреть в ней каждый уголок.

На лицах собравшихся появилось удивление. Были выбраны три представителя, среди которых оказались фотокорреспондент газеты коммунистов «Красный человек», сотрудник журнала «Невыдуманные сенсации» и шеф московского бюро японской службы новостей «Комодо кусин». Троица вошла в квартиру. После беглого осмотра помещения началась гимнастика: встав на колени, гости проверили пространство под кроватью, затем, несколько раз подпрыгнув, заглянули на антресоли.

— Я бы в шкаф как бы сходил, — на ломаном русском, неуместно вставив слово-паразит, обратился к хозяйке японец.

— Сходите, — в тон ему ответила Марина.

— Бумагу туалетную не забудь, — рассмеявшись, добавил фотокорреспондент «Красного человека», но японец шутку не понял. В конце концов выборщики пришли к мнению, что Ганьского в квартире нет.

А Аполлон Юрьевич, удобно расположившись в кресле гостиной Кемберлихина, проигрывал возможные сценарии развития событий. Он не спал предыдущую ночь: в два часа Федор Федорович приехал за ним на такси, и под покровом темноты, благополучно миновав двух дремавших в коридоре корреспондентов, ученые незамеченными вышли из подъезда. Однако спать ему не хотелось, и мозг работал четко, перевозбуждение последних дней превалировало над дефицитом сна.

После долгих разговоров с Кемберлихиным Ганьский принял-таки решение относительно Велика, но до сих пор не определился, как ему следует поступать в связи с шумихой, поднявшейся вокруг собственного имени. Федор Федорович придерживался мнения, что надо объявить во всеуслышание на весь мир о феноменальном успехе эксперимента. Он полагал, что сенсационный результат и неминуемый мировой резонанс защитят друга от возможного преследования со стороны властей. Но Аполлон Юрьевич категорически не хотел разглашать суть эксперимента, не говоря уже о его техническом исполнении.