Генетик
Шрифт:
«Бред полнейший. И какова роль гладиолусов?» — подумал Ганьский.
Несколько рук поднялись после первого же куплета, а после припева добрая половина зала выражала негативную реакцию, и ведущий вечера остановил выступление. Чтица ретировалась с недовольным выражением лица, а хозяину сцены был адресован из зала вопрос, как он мог допустить такой примитив? Из ответа следовало, что на отборочной читке было представлено другое произведение, приемлемого уровня.
Следующим вышел Залп и первым же четверостишьем взорвал зал:
Граждан, воспевающихПожилая часть зала загудела. Несколько престарелых пар слушателей, выкрикивая «Позор!», направились к выходу. Молодежь скандировала: «Продолжать!»
Ведущий растерялся и прекратил выступление. Залп, поклонившись залу, ушел за кулисы. Минутная пауза слегка сбила накал страстей. Ганьский попросил слова, и возможность высказаться ему была предоставлена. Он говорил с места.
— Мне очень грустно наблюдать столь дикую, невежественную реакцию со стороны наших глубокоуважаемых старших товарищей. Право, не ожидал и весьма удивлен. Это же поэзия, друзья! Гротески и аллегории — основа ее структуры. Я требую вернуть чтеца на сцену, принести ему извинения и попросить дочитать стихотворение. Имя этого поэта вскоре может стать одним из наиболее уважаемых в мире отечественной поэзии…
Ганьского перебил выкрик из зала:
— Товарищи, таких надо московской прописки лишать!
Обычно спокойный и деликатный, Аполлон Юрьевич не сдержался:
— Поэзия и «товарищи» — понятия несовместимые, мертвый симбиоз!
Неожиданно и без разрешения поднялась со своего места стройная дама:
— Господин ведущий, вы прогнали со сцены поэта в угоду присутствующим в зале анахронизмам прошлого. Можно предположить, учитывая ваш возраст, что вы имеете богатый опыт проведения вечеров коммунистической поэзии. Но времена поменялись, и у вас уже нет права действовать таким образом, идя навстречу красно-реликтовому меньшинству.
Поднялся шум. Пожилые люди топали ногами, стучали палками по полу, кричали. Раздался голос: «Вызовите реанимобиль!»
Ведущий не решился вернуть Залпа.
Аполлон Юрьевич покинул зал. Дама, поддержавшая ученого, вышла следом. Ганьский ждал ее в фойе. Что-то необъяснимое, еще не рожденное, неосознанное, не сформировавшееся не только в границах, но и даже в расплывчатых, смазанных контурах, повлекло его к прекрасной незнакомке в черных «лодочках» на тонкой шпильке.
— Искренне тронут вашей поддержкой, за которую премного благодарен. Позвольте представиться: Аполлон Юрьевич Ганьский, независимый ученый, доктор наук, — отчеканил Ганьский и закончил легким кивком.
— Зачем же так официально? — рассмеялась женщина. — Впрочем, можно и так. Калзановская Марина Вениаминовна. Старший научный сотрудник Музея искусств. Можно просто Марина.
За те секунды, что женщина говорила, ученый успел отметить совершенство манер, театрально поставленный голос, абсолютно правильную осанку. Темно-вишневое платье сидело так, словно его шили по фигуре в одной из лучших мастерских Италии или Франции. Крупные рыжие локоны, свисавшие на уровень плеч, оттеняли их красоту. Великолепно подобранная металлическая оправа очков выделяла ее большие и очень красивые карие глаза. Взгляд их пронзил Ганьского чистотой и одухотворенностью. Почти в совершенстве
— Аполлон. Просто Аполлон, — произнес ученый. — Был бы рад выпить вместе по чашечке кофе.
Марина ответила согласием и порекомендовала кофейню.
Стояла прекрасная погода, и пара неспешно шагала по вечерним улицам столицы. Первые несколько минут они шли молча, пока новая знакомая не заговорила о Залпе. Аполлон Юрьевич поведал, что состоит с оным в приятельских отношениях и высоко ценит его поэтические опыты, подчеркнув, что сам поэт просит так называть его произведения. Увлекшись, Ганьский представил характеристику двусложных ямбов и хореев, коими тот пользуется, подробно рассказал о трехсложных амфибрахиях и дактилях, сделал вступление к теме лимериков, после чего перешел к анапестам.
Марина мило улыбнулась и, попросив прощения, прервала Ганьского, предположив:
— Вы не только ученый, но и поэт или литератор?
— За последние два дня вы, Марина, — второй мой собеседник, подозревающий во мне поэта, — удивился Аполлон Юрьевич. — Да, я действительно пишу стихи, рецензирую стихотворения, однако ни поэтом, ни литератором назвать себя не могу. Странная ситуация: человека, имеющего привычку писать картины, никто не называет художником, если данное занятие не есть для него источник существования, но стоит кому-либо написать несколько строк в рифму или высказать свои соображения о прочитанном, его моментально определяют в поэты или критики. В ностальгически горячо любимой мною России, варварски уничтоженной коммунистами, трудно было найти образованного человека, который бы не вел дневник или не писал стихи. И при этом поэтов было не очень много, апрозаиков еще меньше. Но зато каких! А как был развит эпистолярный жанр… Я читал переписку современников Тургенева и Толстого. Прекрасный язык! Глубина мысли и ясность ее изложения необыкновенная! Настоящие романы в письмах! Умение красиво изложить и донести до адресата мысль было нормой для культурного человека. Увы, говорить приходится в прошедшем времени. Сегодня, к моему бесконечному сожалению, правильно построенная, грамотная речь зачастую вызывает удивление, умение подбирать рифмы автоматически причисляет к поэтам, а наличие собственного мнения о прочитанном делает критиком…
— А мы уже пришли, Аполлон, — остановила Ганьского спутница.
Они зашли в кофейню, сели за маленький столик друг против друга возле окна. В ожидании кофе ученый, дабы предупредить неизбежный вопрос, посвятил даму в круг своих научных интересов, чем немало ее удивил. Марина призналась, что видела Ганьского гуманитарием, никак не биохимиком или генетиком.
— Но тем даже интересней! — воскликнула она, пододвинув к себе миниатюрную чашечку густого ароматного кофе.
Из разговора выяснилось, что дама — специалист по голландской школе живописи, тема ее диссертации «Некоторые особенности изображения деталей второго плана в картинах Рембрандта».
Легко и непринужденно, словно не впервые встретившиеся люди, а старые добрые приятели, знающие друг друга не один год, беседовали эти двое на разные темы. Распитие кофе растянулось почти на три часа, и ни один из них не пожалел о совместно проведенном времени — удовольствие, полученное в процессе общения, было взаимным, а интерес, возникший друг к другу, — явным. Ганьский вызвался проводить Марину и оказался в Новогирееве.