Генетик
Шрифт:
И вновь резкая смена картины: видит себя Еврухерий в компании Филопона, Симпликия и Зенона Элейского. Разгорается спор. Макрицын категорически занимает позицию первых двух против теории Зенона об отсутствии понятия множества в природе, хотя сути вопроса не представляет даже отдаленно. Он пытается найти в карманах брюк записную книжку, чтобы вспомнить, откуда он этих мужиков знает, но почему-то карманы оказываются наглухо зашиты. Спорят долго и горячо. Но не дерутся.
Откуда-то появляются и зависают в воздухе яства всякие. Еврухерий ловко подхватывает
— А если она вам голову откусила? Что вы на это скажете, уважаемый? — услышал Еврухерий вопрос и с изумлением обнаружил перед собой Семена Моисеевича, который расслабленно полулежал, облокотившись на локоть на том месте, где только что находился Филипон. — Взрослый человек, а ведете себя как пятилетний ребенок, за насекомыми гоняетесь.
Еврухерий ничего не ответил, все еще пребывая в растерянности от неожиданного и, главное, необъяснимого появления неприятного типа.
— Вы что, меня не помните? — поинтересовался Семен Моисеевич.
— Помню, — обрел-таки дар речи ясновидящий. — Вы профессор кафедры расстроенных струнных инструментов Парижской консерватории и филолог по совместительству.
— Ложные сведения у вас, Еврухерий Николаевич, — не моргнув глазом заявил собеседник, — никакого отношения к музыке не имел, не имею и иметь не могу по причине полного отсутствия слуха и панического страха — когда смычком по струнам водят, мне это как ножом по стеклу. И филологом никогда не был, к вашему сведению. Да, написал труд по творчеству Клодта, но — по роду деятельности, так сказать. Позвольте полюбопытствовать, вы с лошади, ненароком, никогда не падали?
— Не падал, — сказал ясновидящий, — и упасть не мог, потому что верхом никогда не сидел и не собираюсь.
— Феноменальная логика! — восхищенно оценил ответ полуфранцуз-полуеврей. И слегка понизив тон, добавил: — Скульптор я. Анималист-незаметник, если вам это о чем-то говорит.
— Ни о чем не говорит, — не соврал Макрицын. — Скульптор — понятное дело, а про остальное не слышал.
— Неудивительно — направление исключительно редкое, уникальное по сложности последнего этапа, требующего виртуозного владения техникой прикрепления. Я являюсь единственным его представителем, — гордо объявил Семен Моисеевич. — На вас произвело впечатление одно из моих произведений, которое вы видели совсем недавно?
— Путаете вы меня с кем-то, я по выставкам не хожу, — признался Еврухерий.
— Да как же я вас мог попутать?! — возмутился оппонент. — Разве не вы не далее как одиннадцать минут назад прогуливались под руку с дамой, состоящей на должности главного режиссера театра «Падшая Мельпомена»?
— Ну я, — не стал отрицать ясновидящий.
— Так неужели вы считаете, что хвост у нее сам по себе вырос? Полагаю, теперь вы все понимаете.
— Ничего я не понимаю, —
— Мастеру моего уровня хвост вылепить труда большого не составляет, — объяснил Семен Моисеевич, — а вот незаметно прикрепить его барышне к подходящему месту, да на ходу, да средь бела дня, да так, чтобы она ничего не почувствовала… Согласитесь, талант требуется незаурядный! Кстати, вы наблюдали где-нибудь на улицах Москвы, чтобы бесплатно мясо раздавали?
— Нет, — быстро ответил Еврухерий.
Семен Моисеевич сочувственно посмотрел на ясновидящего и изрек сентенцию:
— Никогда не принимайте дары, не ведая, преподносимы кем!
Макрицыну нечего было возразить. Он хотел лишь спросить, как так получилось, что палец черепаха откусила, а крови не было? Но тут взглянул на руку и все пальцы обнаружил на месте. Ясновидящий сильно зажмурился и затем еще раз посмотрел на руки — результат оказался тем же. Еврухерий изумился несказанно, поднял взгляд на «анималиста-незаметника» — а тот как в воду канул. Вместо него Макрицын увидел продолжавших диспут Филопона, Симпликия и Зенона Элейского. Да еще огромная серая, почти полностью покрытая иголками свинья с острым рылом прошмыгнула мимо философов. Она тянула за собой металлическую клетку на колесах, внутри которой находился попугай, выкрикивавший что-то про девок и баню. На земле валялся портрет Ганьского.
Глава шестая
В четыре утра товарищи по партии уже были на ногах. Макрицын заваривал чай, а Шнейдерман слушал радиопередачу.
Ровно в оговоренное время они стояли у подъезда. Ждать пришлось недолго — Вараниев не опоздал. Видавшая виды машина тарахтела так, что благоразумнее было быстро сесть и уехать, дабы не получить от разбуженных соседей камнем или бутылкой по капоту. До Ганьского добрались без приключений. Тот уже ждал у дверей подъезда. Рыбаки тронулись за город.
В дороге ученый легко и непринужденно заговорил с Вараниевым и Шнейдерманом. Хотя новые знакомые вели речь по большей части о рыбалке и снастях, в чем ни один из них особо не разбирался, первое впечатление у Аполлона Юрьевича появилось. Вараниев показался ему типом недалеким, но сильным и организованным, виртуозно ориентирующимся в обстановке, с умением подобрать правильный индивидуальный подход к человеку. В Шнейдермане он увидел личность интеллектуально развитую, прямолинейную, но не очень волевую и целенаправленную.
Клязьминское водохранилище встретило гостей прекрасной утренней погодой: было безоблачно, дул легкий южный ветерок, вызывавший мелкую рябь на воде. Комары почти отсутствовали, а те, что изредка пролетали, были ленивы, неголодны и на кожу не садились.
Клевало неплохо, но преимущественно мелочь. Ганьский ловил на спиннинг (он где-то отыскал старое дюралевое удилище с катушкой). Ученый забрасывал метров на тридцать, наматывал леску на палец и ждал поклевки. Чтобы время даром не пропадало, читал. На удочку Шнейдермана попался полукилограммовый линь.