Генетик
Шрифт:
Солнце начинало припекать, рыбаки проголодались. Еврухерий предложил заняться ухой, но Ганьский попросил подождать. И как оказалось, не зря: последовало несколько слабых рывков, затем леска напряглась, пережав ученому палец. Аполлон Юрьевич быстро освободился от петли и подсек. На крючке явно сидело что-то хорошее. Увидев противостояние рыбы и ученого, коммунисты подбежали к Ганьскому. Тот же, являя неизвестно откуда взявшийся профессионализм, медленно накручивал леску на катушку, периодически немного отпуская. Поединок продолжался не одну минуту, пока из воды не
Без лишних разговоров Шнейдерман разделся и полез в воду. Медленно ступая по дну, сообщил, что тут сплошь коряги и трава. Чтобы правильно подойти к месту, он держал леску в руке, двигаясь параллельно. Преодолеть ему надо было метров семь, что Боб Иванович почти и сделал. Именно почти, потому что внезапно пропал — провалился в яму. Однако быстро вынырнул с речной травой на ушах и плечах. Лица находившихся на берегу моментально изменились — вместо азарта на них появились гримасы разочарования. Но не от испуга за жизнь Боба Ивановича. Случилось непоправимое: падая, тот так натянул леску, что она лопнула. Про леща оставалось только вспоминать. А смельчак вдобавок ко всему еще и руку леской поранил.
Выбравшись на берег, Шнейдерман приложил лист лопуха к порезу и стал успокаивать Ганьского.
— Уверяю вас, любезный, кратковременное ухудшение настроения прошло с вашим выходом на сушу, — добродушно откликнулся Аполлон Юрьевич.
— Это хорошо, — только и нашелся что сказать Боб Иванович и ушел собирать хворост.
Ганьский продолжал рыбачить. Макрицын смотрел на воду, но не на поплавок: о чем-то думал. Вараниев разбирал привезенные снедь и посуду. На траве возле кустов выросла приличных размеров горка приносимых им из машины предметов: котелок, тренога, кастрюля с маринованным мясом, пакеты с зеленью, ложки, вилки, салфетки, хлеб, огурцы, соль, перец, картофель, пшено, помидоры, лук и еще много чего.
Внезапно Ганьским овладел гомерический смех. Он смеялся до слез и не мог остановиться.
— Позвольте полюбопытствовать, кому обязан за столь возбуждающий аппетит запах маринада? — обратился ученый к успевшему вернуться с охапкой хвороста Шнейдерману.
— Обеспечением сегодняшнего мероприятия занимался Виктор Валентинович, — сообщил тот.
— И смею предположить, без шашлыка сегодня не обойдется. Великолепно! — заключил Аполлон Юрьевич.
— Что «великолепно»? — не понял собеседник.
— Великолепное чувство юмора! Вы, случаем, не юморист? — крикнул Аполлон Юрьевич хлопотавшему возле машины Вараниеву. — Потрясен изысканностью вашего тонкого юмора!
Ответа не последовало. Похоже, Виктор Валентинович был так сильно сосредоточен, что просто не услышал обращенного к нему
— Простите, но я не понимаю, в чем вы увидели юмор? — с неподдельным любопытством спросил Шнейдерман.
— Неужели? Нет, нет, я не верю вам! — продолжал хохотать Ганьский.
Озадаченный Шнейдерман закинул растопыренными пальцами наверх густую копну кудрявых, слегка тронутых на висках сединой волос. Пока он прокручивал в коре головного мозга бог весть какие предположения, вернулся Вараниев.
— Позвольте, Виктор Валентинович, пожать вам руку! — Ганьский обратился к нему: — Потрясен, право, потрясен! Феноменальное чувство юмора!
— Не понимаю, о чем вы? — удивился куратор партии.
— Полноте, уважаемый! Вы печатаетесь? — вполне серьезно задал вопрос ученый. — Я имею в виду как юморист.
— Не приходилось, — ответил Вараниев.
Надо заметить, что бывший комсомольский работник отчасти слукавил: он печатался, и неоднократно, в городской газете «Краснеющая молодежь» и в районной «Колеёй Ильича».
— То есть, если я правильно понял, вы настаиваете на том, что человек, не обладающий отменным чувством юмора, мог додуматься захватить мясной шашлык, отправляясь на рыбалку? — уточнил Ганьский.
Только теперь Вараниев и Шнейдерман поняли, что так удивило ученого. Первый не нашелся с ответом, а второй простодушно заявил, что гарантии улова никогда нет, а есть ведь надо, к тому же на природе, да еще у воды, аппетит усиливается.
Боб Иванович развел костер, а Виктор Валентинович стал разделывать рыбу. За суетой они позабыли о Еврухерии, к которому некстати вновь вернулись мысли об Ангелине Павловне. Макрицын сидел грустный, ему было не до поплавка. Неизвестно, как долго просидел бы он в таком состоянии, если бы Шнейдерман не окликнул его. Еврухерий вздрогнул от неожиданности, поднялся и направился к биваку.
— Чего помочь надо? — спросил он, подойдя к костру.
Боб Иванович ответил, что почти все готово, пора уху варить, и попросил Макрицына зачерпнуть воды в котелок.
Выполнение поручения не заняло много времени, но результатом Шнейдерман остался очень недоволен:
— Макрица, черт возьми, ты что принес?
— Что просил, то и принес, — ответил ясновидящий.
— Как ты думаешь, для чего я просил воду? — спросил Боб Иванович.
В голосе Еврухерия появилось некоторое раздражение:
— Я не думал «для чего». Ты попросил воды принести — я принес.
— Вот именно, что не думал. А если бы думал, то не принес бы половину котелка песка и мусора, — отчитал товарища по партии Шнейдерман.
Макрицын пошел на обострение:
— Да где же я тебе другую-то разыщу? Тут колодцев и родников нет.
— Тьфу ты… — сплюнул с досады Боб Иванович, вылил воду и направился к берегу. Там разулся и ступил в воду.
— В яму не провались! — крикнул Вараниев. Шнейдерман зашел по грудь и остановился. Макрицын и Ганьский наблюдали.
— Чего он стоит, Полоша? — удивился ясновидящий.
Ганьский ответил без промедления:
— Ждет, когда муть осядет, надо полагать.