Генеральские игры

Донской Сергей Георгиевич

– Что? – Катя передернулась. – Зачем?

– Ему в брюхо зашили четыре гильзы, которые нам было велено найти, – сказал Хват, жалея о том, что пустился в эти подробности.

– И ты?..

– Я развернулся на сто восемьдесят градусов и побежал.

– Куда?

– Блевать, куда же еще, – ухмыльнулся Хват.

Так оно и было. Уже после того, как он предъявил ту чертову гильзу своим будущим наставникам. Но посвящать сестру в эти нюансы было незачем. Тем более что тишину прорезал дверной звонок, положивший конец расспросам.

* * *

Часы

показывали половину девятого вечера. Катя гремела на кухне всем, что попадало под руку, производя звуки, какие умеет производить только очень раздраженная, очень сердитая женщина. В распахнутую балконную дверь проникала вечерняя прохлада, а вместе с ней запахи листвы, бензиновой гари и щей, которые то ли прокисали, то ли готовились где-то по соседству. Еще влажные обои неопрятно пузырились на стенах комнаты, по углам собрались дрожащие сугробики тополиного пуха, а сдвинутая мебель довершала картину полного раскардаша. Хвату было неприятно, что незваный гость видит, в каких убогих условиях проживает отставной капитан спецназа ГРУ. Как-никак генерал, если верить предъявленным документам.

Какого лешего ему тут понадобилось? По какой причине он предпочел встретиться в неофициальной обстановке? Каким образом вышел на Хвата и почему обратился к нему, вместо того чтобы отдать приказ соответствующему подразделению? Слишком много вопросов, на которые пока нет ответа. Провокация? Розыгрыш? Проверка на вшивость? Нет, похоже, ни то, ни другое, ни третье. Что же тогда получается? Неужели лучшие головы штаба Северо-Кавказского военного округа не придумали ничего лучше, как сделать ставку на бывшего спецназовца, о существовании которого забыли непосредственные командиры?

Гадая о причинах такого странного решения, Хват чувствовал себя кем-то вроде духа, вызванного из небытия участниками спиритического сеанса. Вот позабавятся с ним и отправят обратно: поедать пирожки с капустой, пить дрянную водку, охранять дрянных людей, наживающихся на этой дрянной водке и на всякой другой дряни, о которой даже думать не хочется. Не слишком радостная перспектива. Хотя предложение генерала тоже не сахар. Больше напоминает сыр в мышеловке…

Который так и подмывает попробовать.

Не от жадности, не с голодухи, а для того, чтобы вновь ощутить вкус риска, азарта, борьбы, победы, всего того, без чего мужчина превращается в бездумный агрегат по переработке пищи или добыванию денег.

Как же быть с этой приманкой? Равнодушно отвернуться? Или еще разок испытать судьбу, а заодно себя самого? Как ты, Миша? Не разучился дергать смерть за усы? Не обленился на домашних харчах? Не хочешь ли заняться чем-нибудь поинтереснее наклейки обоев?

Пришлый генерал поерзал на стуле, закинул ногу на ногу и нарушил затянувшееся молчание.

– Итак, что скажешь по поводу моего предложения, капитан? – спросил он.

Манера общаться несомненно генеральская: напорист, преисполнен чувства собственного достоинства, властен, по-сановному хамоват. Пришельца Хват окрестил про

себя «сивым мерином»: и фамилия соответствующая, и масть. В молодые годы Конягин наверняка был рыжим, а теперь на память об этой счастливой поре только веснушки остались. Шевелюра поредела, покрылась сединой, как инеем. Щеки обвисли на манер бульдожьих, однако до пускания старческих слюней еще далеко. Генерал, он и в Африке генерал. Цивильный костюм сидит на нем как на корове седло, хоть и подогнан идеально, а все равно кажется неуместным. Выправка военная, взгляд властный, голос зычный. С таким можно иметь дело.

Но нужно ли?

– Долго мы будем играть в молчанку? – недовольно осведомился Конягин, утомившийся быть объектом пристального изучения хозяина квартиры.

– Ваше предложение очень смахивает на авантюру, – сказал Хват. – На сомнительную авантюру.

– Дело государственной важности не может быть авантюрой.

– Еще как может. Особенно если от человека, толкующего о делах государственной важности, перегаром попахивает.

– А ты наглец, капитан, – восхитился Конягин.

Хват отрицательно качнул головой:

– Офицер запаса. Потому волен говорить, что думаю. Даже если мой собеседник представляется генералом или маршалом.

Стул под сменившим позу Конягином негодующе взвизгнул.

– Я действительно генерал и я действительно замначштаба, – заявил он. – Ты можешь удостовериться в этом, как только согласишься вылететь со мной на место событий. Надеюсь, поданный для нас двоих самолет убедит тебя больше, чем предъявленные тебе документы?

– Я тоже надеюсь, – сказал Хват. – А еще я надеюсь, что за штурвал самолета сядете не вы лично. Не хотелось бы мне по пьяной лавочке в какой-нибудь нью-йоркский небоскреб врезаться.

Конягин пропустил подначку мимо ушей, во всяком случае, никак на нее не отреагировал.

– Это значит «да»? – напористо спросил он.

– Это значит, что человеку вашего положения как-то несолидно уклоняться от ответов на заданные вопросы. Если вы начинаете темнить в самом начале, то что будет дальше?

– Ты о чем, капитан?

Хват усмехнулся:

– На моей памяти всего один случай, когда генерал снизошел до того, чтобы осчастливить меня личным визитом. Но то был совсем другой генерал, и он явился ко мне не под хмельком.

– Я приехал к тебе прямо с поминок, – глухо сказал Конягин. – Сегодня хоронили самого близкого мне человека. – Его левый глаз коротко дернулся и застыл на манер стеклянного. – На похороны я не успел, но несколько чарок за упокой внучкиной души опрокинул, было дело. В чем я еще должен отчитаться перед тобой, капитан?

– Вы мне ничего не должны, товарищ генерал. Я вам – тем более.

Хват произнес эти слова намеренно жестким, даже грубоватым тоном. Не кисейные барышни беседуют – мужики. И тема разговора у них серьезная, тут не до сюсюканий и взаимных расшаркиваний. Какое кому дело до чужих похорон? Они оба пока что живы, и каждый преследует на этом свете свои цели.