Генералиссимус
Шрифт:
Из семнадцати перечисленных - шестнадцати уже не стало, но вот наш будущий собеседник - Шепилов Дмитрий Трофимович. (Это написано мною в 1992 г.) Побывал он и секретарем ЦК КПСС, и министром иностранных дел СССР, и кандидатом в члены Президиума ПК КПСС. Закончил свою политическую карьеру "примкнувшим" к антипартийно и группе Маленкова, Молотова, Кагановича - за то, что при решении вопроса об исключении их из партии имел неосторожность высказать сомнение: вес же Молотов был членом партии большевиков с подпольным стажем. Вот его и "примкнули" к той группе. Дмитрия Трофимовича из партии не исключили, отправили работать в столицу Киргизии город Фрунзе, заведующим
Я прервал работу над рукописью, позвонил по телефону Дмитрию Трофимовичу, договорился о встрече, сел в машину и поехал к нему. Встретил он меня радушно, по-русски обнял трижды. Несмотря на свои восемьдесят восемь, был прочен, высок и могуч. Крупные черты лица. И вообще крупный человек! Личность! Только глаза подводят. Недавно сделали операцию правого глаза, да не очень удачно.
– Мне бы воспоминании дописать, всего две главы осталось. Боюсь, как бы глаза не подвели.
– А сколько написали?
– Вот, посмотрите.
– Он с явной гордостью открыл нижние створки на двух тумбах письменного стола. Там плотным строем стояли папки с завязанными тесемками.
– Около двух тысяч страниц. Вся наша бурная жизнь и история. Я ведь был свидетелем многих событий, при Сталине начинал главным редактором "Правды". Потом при нем же был зав. отделом ЦК по агитации и пропаганде. И он же меня с треском снял. Я думал, что скоро окажусь на Лубянке. Ждал каждую ночь. Но пронесло.
– А за что он вас так?
– Если помните, был у нас такой великий преобразователь природы, нет, пожалуй, не природы, а науки - Лысенко.
– Ну как же его не помнить, вейсманистов и морганистов разоблачал и истреблял.
– Вот именно, истреблял. Я видел - это привело и приведет к еще большим бедам в нашем сельском хозяйстве. Поговорил с Юрием Ждановым (сыном Андрея Александровича Жданова), он был заведующим отделом науки ЦК. У него тоже сложилось отрицательное отношение к самодеятельности Лысенко. Решили мы созвать совещание идеологических работников и ученых. Юрий Андреевич сделает доклад - и развенчаем мы этого выскочку и жулика от науки. Надо сказать, что перед этим событием Юрий женился на Светлане Сталиной. Ну и я был уверен, что дома, в семейном кругу, он обговорит наш замысел и с тестем, и с отцом. Юрий сделал прекрасный доклад - камня на камне не оставил от лжеученого Лысенко. Но тот был очень хитер - оказывается, присутствовал на нашем совещании. Он не был членом партии, его кто-то из дружков провел в зал. Как услышал, о чем идет разговор, тут же побежал к своему лучшему другу Хрущеву, а тот к Сталину. А Сталин, кроме Хрущева, знатоков в сельском хозяйстве не признавал. Выслушал, что произошло, и немедленно собрал Политбюро по одному вопросу, который сам же и задал:
– Кто разрешал проводить совещание идеологических работников без разрешения ЦК, кто позволил громить Лысенко?
Все молчали. Сталин посмотрел на Андрея Александровича Жданова, тот пожал плечами: "ничего не знаю об этом". Посмотрел на Суслова. Тот буквально онемел, только головой замотал. Ну, вижу, все высшие мои руководители спасовали, встал - и громко так получилось, голос у меня такой:
– Я разрешил, товарищ Сталин.
Сталин подошел ко мне вплотную, впился в меня глазами:
– А вы знаете, что на Лысенко
– Товарищ Сталин, Вас неправильно проинформировали. Лысенко не внес никакого вклада в науку. По его теории ни одного нового сорта не вывели. Накажите меня, но пора в этом разобраться. Крупнейших ученых Лысенко превратил в идеологических врагов-морганистов.
Сталин смотрел на меня как кобра, не мигая. Он был поражен такой непокорностью. А я тоже растерялся - надо же понимать, что в то время означал гнев Сталина! От растерянности и не выдержав взгляда Сталина, я сел. Тишина и до того была гробовая. А тут будто эту тишину переключили на более напряженную волну. Сталин повернулся и стал ходить по кабинету. Все молчали. И он молчал томительно долго. Потом значительно произнес:
– Без ведома ЦК собирать всесоюзное совещание нельзя. Предлагаю создать комиссию под председательством Маленкова, включить в нес Хрущева, Суслова.
– Помолчал, добавил: - Жданова. Еще дольше помолчал, походил и вдруг изрек: - И Шепилова. Надо разобраться, провести специальную сессию Академии сельхознаук. И поддержать Лысенко.
Комиссия не собиралась ни разу. Меня не вызывали и не приглашали. Пошли репрессии против ученых. Вавилова сначала сослали, потом уничтожили. Лысенко стал президентом ВАСХНИЛ. Меня освободили от занимаемой должности. Я ждал ареста два месяца. И вдруг однажды, когда я был по приглашению композитора Соловьева-Седого на премьере его оперетты "Самая заветная", меня вызвал из ложи к телефону Поскребышев.
– Позвоните немедленно по телефону номер... Я знаю, что у вас там нет "кремлевки".
Я набрал указанный городской номер и тут же услышал голос Сталина. Я сказал:
– Товарищ Сталин, это Шепилов.
– Где вы?
– Я в театре оперетты...
– Как-то неловко было в этом признаваться: после такого разноса - и вдруг в легкомысленной оперетке. Но Сталин, как будто ничего не было раньше, очень просто спросил:
– Что-нибудь интересное? Не жалко будет оставить театр? Приезжайте ко мне на ближнюю дачу. Надо поговорить.
Я немедленно помчался на его дачу в Кунцево. Встретил он меня очень радушно. Проговорили два часа. Суть разговора заключалась в том, что Сталин понял: у нас неблагополучно в народном хозяйстве потому, что нет основ экономической науки. Люди не знают, как правильно вести хозяйство.
– Надо написать срочно учебник по политэкономии, не агитку, а настоящее руководство к действию. Это поручается вам. Возьмите себе в помощь ученых, кого посчитаете нужным.
Он тут же изложил мне, и очень компетентно, некоторые вопросы, которые надо объяснить в учебнике. При этом цитировал Ленина, подходил к шкафу, брал книги, не искал, а сразу открывал нужные страницы. Видно, глубоко продумал это поручение.
Через два дня на Политбюро Сталин повторил свое поручение и добавил;
– Надо создать условия для работы этой комиссии, чтобы ничто их не отвлекало. И чтобы никто не мешал. Лучше на даче, за городом. Подберите им хороший дом. Режим установить такой: неделю работать, суббота и воскресенье - родительский день. Через год учебник должен лежать здесь, на столе.
Вот так он сам же меня реабилитировал. Мы писали учебник по главам. Я успел доложить Сталину четыре главы. Он сам их редактировал, и по каждой говорил со мной очень фундаментально. Что бы ни писали о Сталине, да и виноват он во многом, но в теории он был очень грамотен. Учебник вышел после смерти Сталина в 1954 году многомиллионными тиражами и, говорят, принес пользу...