Генерал Доватор
Шрифт:
— Силен мужик! — согласился хрипловатый.
— А разве наш командир плохой был? — обиженно спросил тот, что говорил басом.
— Я ничего не говорю, — отозвался Митька, — про нашего тоже плохого не скажешь. Но только уж этот — больно отчаянный! Шашкой рубит обеими руками, как черт! А кобыла его ходит за ним, точно привязанная. Он ей скажет: «Нарта, посиди тут немножко!» Передние ноги поднимает кверху и сидит, как ученая собачка.
Где-то, совсем недалеко, озлобленно затрещали немецкие автоматы. По житу, словно прыгающие змеи,
Разговор притих.
Чалдонов вздрогнул, инстинктивно пригнув голову. Пуля дзинькнула над самым ухом. «Больно отчаянный!..» Только что высказанные казаком слова о его храбрости звучали для Чалдонова как укор. Досадуя на себя за непроизвольный кивок, он поднял голову выше и пошел обратно на командный пункт. Вдруг землю тряхнул оглушительный взрыв. Чалдонов снова невольно пригнул голову и присел на колени. За взрывом последовало несколько автоматных очередей. И сразу все стихло.
Поднимаясь с земли, Чалдонов думал: «Посмотрели бы, как я луне кланялся… Где сейчас, Митя, была твоя душа? В пятках?..»
— Ты, Чалдонов, эффекты любишь, — говорили ему товарищи.
— В любое дело вложи душу, и получишь эффект! — отвечал он задорно.
И верно, с присущим его характеру бурным темпераментом, он все делал в жизни со страстным увлечением. Вот и теперь, сидя в маленьком окопчике, он фантазировал о предстоящем бое. Мысленно ворвавшись в расположение немецкого гарнизона, он разгромил его и взял в плен немецкого офицера. Он допрашивал пленного, бросал ему в лицо какие-то необыкновенно важные слова…
Начинало клонить ко сну. Чалдонов устало закрыл глаза.
Глава 4
Из госпиталя в полк возвратился комиссар Алексей Абашкин. Добирался он до своего полка разными путями: до Ржева ехал с воинским эшелоном, до станции Земцы — на тормозе товарного вагона, до Емленя — попутной машиной, а до деревни, где должен был стоять полк, пришлось километров пятнадцать пройти пешком. На дорогу он потратил всего шесть дней. Правда, ему очень везло — сажали всюду беспрепятственно: располагал Абашкин немалым жизненным опытом, знал, как откровенно, по-человечески поговорить с начальником эшелона, дать папироску бойцу, поискать земляков. А когда нужно — земляк всегда найдется!..
Получив в политотделе армии назначение, Абашкин вышел на большак, поднял руку и прыгнул в кузов проходившей машины.
В день прорыва в тыл противника, увидев комиссара, Осипов вынул изо рта нераскуренную папиросу, отбросил ее в сторону, пошел навстречу, косолапя кривыми ногами, обнял, молча поцеловал Абашкина в губы и, тяжело переводя дух, сказал:
— Нашел все-таки?
— А ты как думал? — спросил Абашкин, перекидывая бурку с руки на руку.
Присмотревшись к Осипову, он был поражен переменой, которая произошла с майором: «Постарел лет на десять».
— Слушай,
— А? Да ничего… У меня знаешь, Алеша… — Осипов хотел что-то сказать еще, но только махнул рукой, наклонив голову, порылся в сумке, достал два конверта с разорванными краями, протянул было их Абашкину, но раздумал и бережно положил обратно.
— Ну, что же ты? — Абашкин так и остался с протянутой рукой.
— Не то… Не то… Это после! — Осипову хотелось поделиться мыслями, которые грызли его все последние дни и вышибали из колеи. Абашкин был свежий и подходящий для этого человек. Их связывала крепкая фронтовая дружба. Не обходилось дело и без стычек. На майора иногда находил этакий «чапаевский стих».
— Ты меня, дружок, не подкомиссаривай! Я старше тебя на десять лет по партийному стажу и по рождению, — лукаво щуря свои добрейшие глаза, говорил Антон Петрович.
— Что ты, Антон, я просто тебе помогаю, а где нужно, учусь у тебя! — отвечал Абашкин посмеиваясь.
Сейчас Осипов излил бы перед ним свою душу, но не было для этого времени: командиры подразделений пришли за получением боевой задачи.
И все же встреча с военкомом подействовала на Осипова успокаивающе. Абашкин своим оптимизмом, трезвостью мысли, веселой шуткой умел разогнать у любого человека мрачные мысли.
Осипов коротко доложил обстановку, сообщил уточненные данные о противнике и поставил задачу: двум эскадронам скрытно подойти к немецким позициям и штурмом захватить их.
— Главное — подойти так, чтобы сделать один стремительный бросок — и в траншеи. Никого живым не оставлять, крушить всех без всякой пощады!
— А пленные? — задал кто-то вопрос.
— Не брать! — коротко отрезал Осипов.
— Ты что, Петрович, резню хочешь устроить? — спросил Абашкин, когда разошлись командиры.
— Не будет у меня пленных, — сухо ответил Осипов и потребовал у адъютанта еще две запасные обоймы для пистолета.
— С каких пор ты начал отдавать такие дикие приказы?
Абашкин сразу, с первой минуты встречи, понял, что командир полка не в своей тарелке, но не мог сообразить, в чем дело.
— Дикие приказы? А ты знаешь — гитлеровцы матерей расстреливают вместе с ребятишками?.. Знаешь? Сжигают!.. Живыми закапывают!.. Ты что мне гуманность будешь проповедовать?!
Абашкин молчал. Он был поражен силой страшной ненависти, которая исходила от этого человека.
— Петрович!..
— Ну?
— Надо отменить этот приказ…
— Что? Что ты сказал? Отменить приказ? Ступай отмени, попробуй…
— И не подумаю. Я хочу, чтобы это сделал ты.
— Ступай учи свою бабушку, как чулки вязать. Молод еще мной командовать! — Осипов открыл портсигар; он был пуст.
Абашкин, вынув из кармана коробку папирос, спокойно протянул ее Осипову. Тот зверовато покосился, точно Абашкин подал ему гранату на боевом взводе, но папиросу все-таки взял.
Закурили…