Генерал Доватор
Шрифт:
— А если танки? — спросил кто-то.
— Бить гранатами! Ну а если туго придется, клинками рубать будем!.. — сказал Чалдонов и рассмеялся.
Шутка хорошо подействовала на командиров взводов. Расходясь, каждый из них чувствовал себя спокойней, уверенней. Потеря командира начинала забываться, уступая место новым боевым заботам. Чалдонова в полку все знали как хорошего строевика, рубаку и джигита, песельника и весельчака, как храбрейшего командира и отличного товарища.
Проводив командиров взводов, Чалдонов вызвал младшего сержанта Криворотько и бойца
В эскадроне порой злоупотребляли его услужливостью: «Буслов, за сеном», «Буслов, ровик рыть», «Буслов, на кухню картошку чистить», «Буслов, почини уздечку», «Буслов, будь друг, сходи за меня в наряд».
Буслов на все просьбы и поручения бодро отвечал: «Есть!» Пригладит рукой белые как лен коротко остриженные волосы и идет выполнять то, что от него требуют. Чалдонов заметил эту несправедливость, дал кому следует нагоняй и взял Буслова под свое покровительство. Дело в том, что этот парень, пудов на пять весом, с железными мускулами, обладал замечательным голосом и считался самым лучшим подголоском в полку.
Как-то вечером Чалдонов собрал казаков и запел «Калинушку». Песня не клеилась: не хватало подголоска.
— А где Буслов? — спросил Чалдонов.
Послали разыскать. Оказалось, Буслов стирает белье чуть ли не на целый взвод…
С этого дня положение Буслова изменилось. Из ездовых его перевели в отделение управления. Поговорив с ним, Чалдонов узнал, что кадровую службу Буслов провел пограничником и отлично знал разведывательную службу.
«Попробуем сейчас его на деле», — поджидая Буслова, размышлял Чалдонов.
Буслов и Криворотько пришли минут через пять.
— Присаживайтесь!
Чалдонов устроил свой командный пункт в маленьком, наспех вырытом окопчике, в котором едва уместились три человека.
— Придется вам одну задачку выполнить! — всматриваясь в лица разведчиков, неясные в темноте, проговорил Чалдонов. — Надо пробраться в деревню, посмотреть, что немцы делают, и доставить мне сведения. — Он сказал это так, как будто речь шла о самой обыкновенной вещи: «Сбегай, браток, в магазин, купи закуски». — Главное, друзья, — продолжал Чалдонов, — осторожненько узнать, сколько танков, пушек, где пулеметные точки и можно ли к ним скрытно подойти. Запомнить каждый кустик. Ясно?
— Ясно, товарищ старший лейтенант, — ответил Криворотько.
— Есть! — с неизменной бодростью подтвердил Буслов.
— Теперь покурите на дорожку, а то там вряд ли придется.
Чалдонов раскрыл портсигар и дал разведчикам по листочку бумаги. Сам же он курил трубку.
— С огоньком — осторожно, а то засечет наблюдатель и начнет озорничать минами. Замаскируемся…
Укрылись все трое плащ-палаткой и стукнулись козырьками касок. Буслову Чалдонов дал прикурить первому. Спичка осветила широкое, скуластое лицо Буслова, его застенчиво и добродушно улыбавшиеся серые глаза. Последним прикурил Чалдонов. Глубоко затянувшись табачным дымом, он продолжал:
— Стрелять
— Понятно, — снова подтвердил Криворотько. Буслов молча затоптал окурок.
Сбросив плащ-палатку, все встали. Чалдонов пожелал успеха, крепко пожал руки.
Разведчики, прижав к груди автоматы, скрылись во ржи. С минуту было слышно, как под их ногами шуршали спутанные стебли, потом все стихло.
Проводив бойцов, Чалдонов решил посмотреть расположение боевых порядков. Он направился в ту сторону, откуда доносился скрежет лопат, задевающих о камни, и приглушенные голоса казаков, рывших окопы.
— Уваров, сухарь хочешь? — послышался из темноты голос.
— Давай, пожую маленько…
Чалдонов живо представил себе, как Уваров разламывает поджаристый сухарь, с хрустом откусывает и жует. Ему тоже захотелось погрызть сухарь, но весь запас продовольствия находился на седле, в переметных сумах, а лошадей он отправил к коноводам первого эскадрона.
Пройдя в другой взвод, Чалдонов увидел, что здесь бывалые казачки уже успели окопаться, лежат тихо и переговариваются о событиях ночи.
— Промашку дали… Надо было прямо на галопе заскочить в деревню, спешиться, запалить хаты и бить, как кур… — слышался чей-то хрипловатый шепот.
— Как же ты заскочишь? — возразил кто-то густым басом. — Справа начали из пулеметов бить и ракеты прямо на головы бросать. Смотри, вон и зараз пущает…
Справа действительно темноту рассекали вспышки зеленых ракет. Они освещали неподвижное в безветрии ржаное поле.
— Сволочи мы, вот что я скажу, земляк! — снова раздался хрипловатый полушепот первого.
— Ну, это ты брось…
— Что «брось»? Командир эскадрона — в атаку, а мы — ни то ни се… Да воть хоть Митьку спроси.
— Верно, что тут толковать, замешкались, — подтвердил Митька и, помолчав, добавил: — Теперь я за командира фашистам ноги поотрываю! Эх, какого человека убили!..
— Не уберегли… На «ура» бы самим — глядишь, зацепились бы за деревню. Может, и комэска жив был бы! — говорил хрипловатый. — Нами теперь комэска пулеметного будет командовать. У него не замешкаешься!..
— Я в первом бою связным был, — сказал Митька, — я видел, как он фашистов из пулемета крошил. Они пьяные, нахрапом лезут, орут. Глядим первый номер вроде как задремал у щита, по щеке кровь бежит. Готов. А немцы рядом почти. Комэска лег сам за пулемет — и давай! Каску сбросил, голова раскосматилась, чуб спутался, глаза прямо накалились. Страшно на него глядеть. Криворотько, пулеметчик, подполз и кричит: «Уходите, товарищ командир, вам тут не положено». А он все хлещет и хлещет. Криворотько у него ручки вырывает, а он не дает. Насилу вырвал и ругает старшего лейтенанта, а он ничего… «Ладно, ладно», — говорит. Потом мы пошли с ним на командный пункт. Так он даже ни разу не наклонился. А я раз пять на землю брякался. Кругом пули визжат и мины рвутся, а ему хоть бы что!