ГДЕ ЛУЧШЕ?
Шрифт:
Сделалось еще светлее; в той каморе, в которой находилась Пелагея Прохоровна, было, кроме нее и девочки, восемь женщин. Пять из них обвинялись в нищенстве, остальные - в воровстве. Обвиняемые в воровстве говорили, что они крали потому, что по отходе от места им бы не на что было прожить трое суток. Но таких воровок, у которых была бы страсть к воровству, не было; то же и в другой каморе, в которой были две женщины, подкинувшие своих младенцев: одна, хотевшая задавиться, две - горничная и кухарка, - обвиняемые в намерении отравить графскую собачку, и одна пьяная женщина, поднятая
Старостихи, тоже арестантки, сидящие подолгу, по случаю неимения паспортов, пошли получать хлеб и щи. Пелагее Прохоровне не хотелось теперь есть. Над ней смеялись женщины.
– Что, видно, не хочешь солдатского-то хлеба? Вон барышня-то небось привыкла.
У Евгении Тимофеевны лицо было бледнее прежнего. Казалось, что она в последнее время или была больна, или вынесла много душевных страданий. На ногах ее были с прорванными носками башмаки. На ней самой была ситцевая блуза. У других женщин были или сарафаны, или ситцевые платья, у трех головы повязаны платками, а одна, молодая и высокая, обвиняющаяся в краже, была даже в кринолине.
– Тебя, баба, за што взяли-то?
– спросила старостиха-старушка Пелагею Прохоровну.
Пелагея Прохоровна начала рассказывать.
– Ну, просидишь с месяц!
Пелагея Прохоровна чуть не замерла.
– Што испугалась?.. Ничего, привыкнешь. Вон барышня-то тоже привыкла… Садись, барышня, поди, болят бока-то?
– говорила худощавая старушонка в каком-то рваном пальто на вате, принадлежавшем когда-то какому-то канцеляристу, так как на нем еще сохранилась одна медная заржавлая пуговица, о которой старушонка повествовала, что она эту пуговицу бережет как драгоценность, потому что, как только она оторвется - глядь, ее, старушонку, и заберут в часть.
Всем женщинам было очень скучно. Пожалуй, они и говорили, но все было старо, давно всем надоело.
Сделалось скучно и Пелагее Прохоровне. Хотя она и сидела на нарах, но, по случаю недолгого здесь пребывания, кроме Евгении Тимофеевны, ни одна из женщин не смотрела на нее ласково. Напротив, насчет ее молодости и лица они отпускали остроты и старались чем-нибудь уязвить ее, для того чтобы развлечься хоть на несколько минут. Но Пелагея Прохоровна отмалчивалась, а это молчание в кругу говорящих и издевающихся над ней женщин - та же пытка… Пробовала было она оборвать женщин - не помогло: ее молчание им не нравится, а о чем она станет говорить с ними?
Женщины заговорили, оживились; но это оживление было невеселое. Все говорили дрожащим голосом:
– Што-то господь пошлет?
– Выпустят или нет?
– Дожидай! Чать, в тюрьму сведут…
– Ну, там, говорят, лучше здешнего.
Пристали к Пелагее Прохоровне.
– Ты где жила?
Та сказала.
– Ну, теперь будет следствие, спрашивать будут, у кого украла…
– Да я не украла…
– Ну, полно-ко… Ты прописана ли? И паспорт в квартале?
– Паспорт у меня в платье.
– Покажи!
– Да там, в узлу.
– Ах ты, дура! Да ты погибла теперь.
– Как?
– А так. Теперь у тебя паспорт вытащат
– Походишь же ты по частям. Придется посидеть с годок… - и т. д.
Пелагею Прохоровну очень напугали арестантки, и она решительно не знала, что делать. Она готова была разломать стену, чтобы выскочить из этого ада.
Не меньше ее мучилась и Евгения Тимофеевна, но Пелагее Прохоровне казалось, что той как будто легче. Она подумала, что эта барышня, должно быть, не из добрых, потому что она и с родными перессорилась из-за чего-то непонятного и говорила ей ночью как-то непонятно. Кто ее знает, закралось у Пелагеи Прохоровны сомнение, из каких она? Может, она здесь уже и не в первый раз.
– Неужели можно привыкнуть?
– спросила она Евгению Тимофеевну; которая сидела с нею рядом.
– К этой жизни… Да, немножко я попривыкла. И к худу надо Привыкать. Мне вот немного легче, потому что я жду уже другой день сегодня, как меня поведут в тюрьму; по крайней мере, я на воздух выйду.
– Откуда же ты знаешь, что тебя в тюрьму поведут?
– спросила Пелагея Прохоровна Евгению Тимофеевну.
– В первый день меня водили к следователю; допросы отбирали. Там следователь сказал на мою жалобу, что здесь нехорошо, что недолго придется просидеть в части и что, как кончится следствие, меня переведут в тюрьму.
– Неужели ты своего ребенка задушила?
– Ох, виновата ли я!
– Евгения Тимофеевна заплакала.
В это время к двери подошел дежурный.
– О чем это плачет?
– спросил он камору сердито.
– А кто ее знает? слезы-то некупленные!
– Только смейте вы у меня ее хоть пальцем тронуть! Я вас всех в карцер запру!
– проговорил грозно дежурный и ушел.
Женщины напали с ругательством на Евгению Тимофеевну и согнали ее и Пелагею Прохоровну с нар.
– Сиди с ней на полу.
– Какое вы имеете право толкаться! Я дежурному скажу, - крикнула Пелагея Прохоровна.
Женщины напали на нее.
– И ты, видно, из таковских! И ты, видно, своих ребят в реки побросала, что с ней знаешься!!
– Должно быть, она помогала ей.
– Как вам не грех! Ну, чем я виновата перед вами?
– проговорила Евгения Тимофеевна, рыдая.
– А! тут дак виновата… А отчего ты, если тебе не мил ребенок, в воспитательный не отдала его?
– Если бы мне не жалко было… - проговорила Евгения Тимофеевна.
– А кто уж у те любовник-то?
Евгения Тимофеевна еще пуще зарыдала.
– Не троньте ее, бабы. Не всякой, я думаю, из нас приятно об этом рассказывать.
Женщины мало-помалу отстали от Пелагеи Прохоровны и Евгении Тимофеевны.
Они хотя и сидели рядом, но не говорили друг с другом долго: Евгения Тимофеевна не плакала, но, уперши голову на левую ладонь, с отчаянием и какою-то злобою смотрела на пол; Пелагея Прохоровна смотрела на нее, с сожалением думала: какая она молодая!
– А жалко мне тебя, Евгенья Тимофеевна! Очень жалко!
– проговорила наконец Пелагея Прохоровна: - Добро, я мужичка, а ты дворянка.
– Евгения Тимофеевна несколько минут молчала.