Ганнибал-Победитель

Алин Гуннель

— Прекрасная брага, — говорит Негг, раздувая усы. — Греет нутро и даёт ощущение блаженства.

— Какой противный тут воздух, — ною я. — Меня от него тошнит. В лёгких такое ощущение, будто дышишь чумой. А попробуешь спастись от этого, дыша как можно реже, — не помогает.

— Я дышу полной грудью, — говорит Негг. — Ты будешь есть на улице, Йадамилк? Тут вовсю солнышко, нет, не вовсю, когда на небе танцуют облака и солнце то и дело затягивается вуалью, я обычно говорю, что солнце светит вполовину.

— Я пойду есть в дом.

— Но ты только посмотри, Йадамилк. Теперь

солнце довольно долго будет без вуали. А у меня есть присказка: ничто так не красит солнце, как плотный ужин.

— Нет, на улице невозможно, хотя в доме тоже. Снаружи моя грудь превращается в кузнечные мехи, внутри мне словно натягивают на голову капюшон.

— Ветер вот-вот переменится. Поверь Неггу. Услада красой и трапеза сановника делают из капрала полковника... во всяком случае, по части настроения.

— А как это получилось, Негг, что ты принёс мне поесть? Кто тебе велел?

— Связка жемчуга.

— Что это значит?

— Я слышал и видел, как нанизывалась эта связка, и вот она добралась и до меня. А лучшая жемчужина в ней, самая большая и великолепная, конечно же Ганнибал. Приказ Главнокомандующего может добраться в сто раз дальше, чем червь в кишках у великана. Он передаётся от начальника к начальнику, затем от солдата к солдату, как в восходяще-нисходящей гамме, и по мере этой передачи жемчужины делаются всё мельче и мельче. Так ведь всегда и бывает с изящной ниткой жемчуга, правда?

— Ты по обыкновению несёшь чушь. Тебе удалось продать жеребца?

— Нет. Здесь очень плохо со спросом. Никто не понимает собственной выгоды.

— Кроме тебя?

— Я собираю корм для коня в укор одному глупцу. Когда наверху придётся туго, покупатель заплатит и за коня, и за корм.

— И ты по-прежнему надеешься, что им стану я?

— Я уверен в этом! Я и зерна прикупил у фуражира.

— Значит, вы оба нарушили воинскую дисциплину.

— Нет, если всё останется между нами.

— Я донесу на вас.

— Только не ты.

— Выдачу зерна собираются ограничить.

— Слонам, естественно, достаётся больше всех. Мне надо бы получать двойную порцию.

— Тебе не мешает спустить живот.

— Ты либо забьёшь Медовое Копыто, — упорствует Негг, — либо купишь моего коня, гружённого продовольствием.

— И что будет с твоим конём, если он станет моим?

— Мы съедим его.

— И заплатить за это должен буду я?

— Каждому приходится платить за выживание, благородным господам больше, чем прочим, менее благородным.

— Ты, Негг, ещё менее благороден, чем самые неблагородные. Ты торгаш и мошенник.

— Ты смеёшься, карфагенянин. Над чем?

— Разумеется, над тобой. А почему ты всё время жмуришься?

— Потому что ты ослепителен, как солнце, господин.

— Если от меня идёт солнечный свет, то от тебя — вонь.

— Я смеюсь до глубины души!

— Тогда я рассмешу тебя и того больше, чтоб ты вылез из своей глубины на поверхность. Сейчас ты всё поймёшь.

У нас в Карфагене есть полководец, который абсолютно серьёзно написал Ганнибалу... Как ты думаешь, что?

— Я ещё смеюсь, господин полководец.

— Итак, он написал:

чтобы перейти через Альпы, нужно сначала приучить солдат есть человечину. Если Ганнибал этого не сделает, ему не преодолеть их. Все, как один, умрут от голода.

— Вот видишь, господин. Нет ничего зазорного в том, чтобы полководец питался голодающими лошадьми.

— Не воображай, будто солдаты Ганнибала станут каннибалами.

— Что мне воображать? Поживём — увидим... А воздух тем временем посвежел, зловоние исчезло. Как я и предсказывал, ветер переменился. Теперь ты можешь есть на улице, хозяин.

Негг прав. Облака разогнаны, ветер дует с другой стороны. Я оглядываюсь вокруг и не столько удивляюсь, сколько пугаюсь. Пейзаж вдруг одновременно расширился и углубился. Альпы возвышаются ещё более величественно, чем прежде, тогда как пастбищные земли около Куларо опустились ниже. Исара превратилась в теснимый глыбами скромный ручеёк. Этими перевоплощениями мы обязаны игре света, который внёс свои поправки в масштабы и размеры. Если я поднимаю взгляд кверху, приходится опустить его из-за лёгкого головокружения. Если я опускаю его вниз, меня словно заставляют поднять его по плавной спирали. Если я смотрю на Негга, тот смыкает веки, крупные шероховатые веки, напоминающие устричную раковину. Надо ртом недвижно нависают усы.

— Я поем здесь, на крыльце, — отзываюсь я.

— Я так и думал.

— А ты ел?

— Кажется, да. Господин, я не рассказал кое-чего ещё.

— Только ни слова про коня.

— Ни в коем случае. Сейчас речь пойдёт о другом.

— Почему ты умолк?

— Ты приступил к еде. Когда кто-нибудь начинает есть, я тоже это делаю, понарошку.

— Что ты хотел сказать?

— Теперь я отвечаю за то, чтобы ты в целости и сохранности перебрался через Альпы.

— Кто так распорядился?

— Ганнибал, кто же ещё?!

— По «связке жемчуга»?

— А как иначе? Ганнибал невзлюбил меня. Говорят, я унизил его достоинство.

— Ганнибал ведёт беседы с кем угодно. Копейщик ты или кто другой, не имеет значения.

— В моём случае очень даже имеет. Ему, видите ли, напели, будто я выставил его на горе в смешном виде. То, что я там сделал, — ерунда. Послушать их разговоры, так мне впору отдавать назад и жеребца, и кошель с деньгами. Я не должен был поднимать Ганнибала над головой, не должен был взваливать его на спину. Если послушать, что болтают люди, я вообще не должен был ничего делать. От моего вмешательства, утверждают они, пострадала Ганнибалова репутация. Моё вмешательство было излишним, говорят завистники. Очевидцы происшедшего рассказывают о нём тем, кого там не было. Солдаты сидят у костров и хохочут над этими рассказами. Они придумывают собственные версии и плетут многословные истории на основе того, что им показалось. Из-за меня Ганнибала поднимают на смех. Этого он мне никогда не простит. И ещё: он не получил ни царапины. Посему даётся понять, что мне вообще не следовало вмешиваться. Такое впечатление, будто сподвижники Ганнибала предпочли бы видеть его мёртвым или хотя бы при смерти. На худой конец — пусть бы вывихнул ногу или растянул сухожилие.