Гангстеры
Шрифт:
Анита молчала, вероятно, ожидая продолжения, и Конни, понимая, что ей следует знать его радость, все же ощущал, что это чувство не поддается объяснению, а в особенности, его связь с понтификом в Юртхаген. Говоря по телефону, Конни боялся выглядеть глупо или, еще хуже, усилить впечатление прошедшей ночи: словно он глотает таблетки на грани маниакально-депрессивного синдрома, задатки которого она подозревала уже давно.
— Но все прошло? — спросила она.
— Я обедал с Янсеном, — ответил Конни. — От этого что угодно пройдет.
— У тебя закончились какие-то… отношения? — Это прозвучало необычайно прямолинейно для Аниты.
— У меня
— У меня тоже не сахар, — согласилась Анита.
— Я рад.
На этот раз она рассмеялась и даже добавила, словно извиняясь:
— Утром мне надо было спешить… Я хотела… — продолжила она, — пригласить на ужин Камиллу и Густава на выходных… Хорошо, если и ты придешь.
— Хорошо?
— Ну, приятно, — уточнила она. — Мне хочется.
— Так бы и сказала. В пятницу мы обедаем вместе.
— Знаю. Ты занят в субботу?
— Не более обычного, — ответил он. — Приду с удовольствием.
— Можешь купить вина?
— Разумеется. Что-нибудь еще? Мясо? Говяжье филе?
— Я придумаю что-нибудь, — сказала она, — для нас, когда они уйдут.
— Съедим тайком.
— Точно, — подтвердила она.
Они попрощались, как два подростка, сговорившихся о тайной проделке. Конни взглянул на дисплей и обнаружил, что она звонила раньше. И все же его не оставляло чувство, что Анита делала одолжение, отвечая на звонок. Настроение снова испортилось. Они по-прежнему не умели разговаривать как взрослые люди, без лишних интонаций, инсинуаций и скрытых обвинений. Как будто они, подобно многим знакомым, таили обиду за обман и предательство. Но ведь ничего подобного не было.
Тем вечером, всего две недели назад, Конни ждала новая работа, давно дожидавшаяся своей очереди, но сосредоточиться было трудно. Ему хотелось позвонить брошенной жене и сказать, что он был от всей души рад прийти к ней в субботу, что с той самой минуты расставания его наполняло счастливое чувство — радость того, что они все же есть друг у друга, как бы это ни выглядело со стороны. Долгие годы они вели себя разумно и уважительно, и это не может быть истолковано иначе, как знак глубокой и прочной любви. Но произнеся про себя эти слова, Конни почувствовал, что они лишь уверят Аниту в том, что у него кто-то был, а теперь все прошло, и он, поджав хвост, бросился за утешением туда, где вряд ли откажут. Поэтому объяснений не последовало. Состоялся совсем другой разговор.
Не прошло и трех часов после совместного ланча, как позвонил Янсен.
— Я прочитал твои комментарии, — сказал он. — Много проанализировал, и… да, хочу кое о чем спросить…
— Есть замечания?
Раньше такого не было: чтобы отзыв на исследование поступил в тот же день.
— Никаких, — отозвался Янсен. — Все безупречно, как всегда. Но все же… Ты занят сегодня вечером?
— Вечером? — Конни не смог скрыть изумления. — Нет… кажется, нет.
— Пока я свободен. Потом будет труднее встретиться.
— Ладно, — согласился Конни. — Где и когда?
Через три часа они встретились в «храме еды, расположенном в бетонном колоссе семидесятых годов». Раньше по этому адресу находилось старое здание, построенное в девятнадцатом веке, а в нем — кабаре, где Конни побывал вместе с родителями в шестьдесят восьмом году. Он сидел и «елозил на месте в нейлоновой рубашке и галстуке из наппы, пока собственными глазами не увидел Гуннара Виклюнда и не услышал: „Снова в нашем городке загораются огни“». Несколько месяцев спустя, в парке
Янсен ждал на месте, одетый по-вечернему в костюм-тройку с галстуком, а гель для волос делал его совсем прилизанным. Строгий вид придавал его словам пышность, граничащую с пафосом нетрезвого человека. Увидев Конни, он вскочил, чтобы пожать ему руку и дружески похлопать по плечу.
— Заказывай! — Жест в сторону бара.
Они встретились по рабочему поводу, но Янсен выбрал неформальный тон — легкий и дружелюбный, чего Конни никогда от него не ожидал. Следовало заподозрить неладное или, по крайней мере, вести себя более сдержанно в ответ. Но:
— Я не мог отказать себе в удовольствии наблюдать за Янсеном, начисто лишенным таланта свободного общения.
Во всем чувствовалось преувеличение. Вечер явно мог влететь в копеечку, и, вообще говоря, в этом не было ничего странного. Но Янсена и Конни на протяжении многих лет связывали деловые отношения, и они никогда не позволяли себе излишеств.
— Возможно, это было частью игры, — сказал Конни. — Отвлечь меня преувеличенной, неуклюжей учтивостью, которая нашла выражение и в особо тщательном изучении моего отчета. Он знал его почти наизусть.
Официант подал «башню», покоящуюся на фундаменте из гусиной печенки, и пока они ее поедали, Янсен в деталях пересказал результаты исследования и комментарии, которые Конни передал ему всего несколько часов назад, за обедом. Это само по себе казалось искусством — ознакомиться с материалом всего за пару часов, — но подвиг не вызывал восторга, ибо такое рвение могло быть обусловлено чем угодно, в том числе и предстоящим: «Но…» — за которым могло последовать развенчание всего труда, а может быть, и другим: «Но…» — касающимся всей деятельности Конни.
Поэтому Конни со смешанными чувствами выслушивал, как Янсен пересказывает отчет страницу за страницей и даже хвалит графическое оформление диаграмм. Оно было «неповторимым», «крайне легким для восприятия» и даже «довольно сексуальным». Янсен пришел в такой восторг, что стал выспрашивать, какими программами Конни пользуется, какой у него процессор, где он закупает оборудование и прочие, на первый взгляд, не имеющие отношения к делу детали процесса, который для Конни был не более чем рутиной, доступной самому посредственному специалисту в этой области. Вопросы переплетались с похвалами, которые поэтому выглядели не вполне заслуженными и даже не были особо приятны Конни. Скорее, они заставили его задуматься.