Гана
Шрифт:
Тетя Ивана тянула меня дальше. Я уперлась пятками в мостовую и схватилась за косяк булочной, перед которой две недели назад высматривала «скорую» для больной Ганы. Тетя отлепила мои пальцы и волочила дальше. Она так спешила, что почти бегом бежала, но было уже поздно.
— Калаш Ян, — объявляло радио. — Состояние удовлетворительное. Калашова Марта, состояние тяжелое. Караскова Дагмара, состояние не меняется, Карасек Карел, состояние тяжелое, Карасек Ота, состояние не меняется, Караскова Роза…
Это была мама. Голос как будто на секунду замялся. Тетя тянула меня дальше, и я уже не упиралась. Мне вдруг захотелось убежать,
— Скончалась, — сказал голос, больше я ничего не слышала, потому что разрыдалась в голос. Я громко всхлипывала и вопила: «Нет, мама, нет!».
Люди на нас оборачивались, наверное, думая, что я просто капризный ребенок, который не слушается своей мамы, и укоризненно качали головами. Но я ничего не замечала. Только ужасное горе, одиночество и холод, мне тоже хотелось умереть. Я почувствовала, как кто-то поднимает меня на руки и прижимает к себе, и на долю секунды понадеялась, что это все ошибка, и мама пришла меня утешить, но это была всего лишь тетя Ивана. Она уносила меня с площади, и по щекам ее текли слезы.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Март — май 1954
Я ошибалась, когда думала, что большее горе и бессилие, чем принесла мне смерть матери, мне не пережить. В течение недели умерли Дагмарка, потом Отик и, наконец, отец. Мне не было и девяти лет, и я осталась на свете совсем одна. Моя жизнь остановилась, прямо как часы на стенах папиной мастерской. В ней была лишь тоска, страх будущего и бесконечное одиночество.
Тетя Ивана переселила меня из чулана в детскую. Она укладывала меня в кровати старшего сына Густава, сидела в ногах и держала за руку, пока я не засыпала. По утрам она тоже оказывалась там, когда я просыпалась, вытирала мне слезы, которые я не могла остановить, разговаривала со мной, когда ей казалось, что я впадаю в отчаяние.
Утра бывали самыми тяжелыми. Во сне действительность исчезала, я возвращалась в свой родной дом. Мама снова стояла у кухонного стола, пекла пирог по рецепту бабушки Карасковой, который папа любил больше всего, или сидела на диване и читала один из своих любимых выпусков «Вечеров под лампой» [1] . Они хранились в коробке из-под обуви на шкафу в спальне, и папе всегда приходилось их доставать, потому что мама сама не дотягивалась. Отик строил башню из кубиков, а мы с Дагмаркой делали уроки.
1
Серия легких женских романов.
Сон этот заканчивался каждый раз одинаково. Открывалась дверь, входил папа, и я говорила:
— На площади объявили, что вы умерли.
А они смотрели на меня и смеялись.
— Тебе просто померещилось, ты же видишь, мы все тут.
И я была счастлива. Но потом я просыпалась, и они как будто умирали заново. Каждое утро я переживала это горе снова и снова, в конце концов я боялась вечером ложиться спать, чтобы опять не потерять свою семью.
Горачеки были со мной очень добры. Даже тетин муж Ярек сказал, что я могу оставаться у них, сколько угодно, правда, это меня только огорчило, ведь мне так хотелось домой. Вернуться к своей прежней жизни.
Эпидемия тифа постепенно утихала. Санитарно-гигиенические меры уже не были такими строгими, первые выздоровевшие
В классе все было так же, но по-другому. Я сидела за своей партой рядом с Ярмилкой Стейскаловой, смотрела на доску, но не видела, что там написано, выводила в тетрадке цифры, но не понимала, что они значат. Я ловила на себе жалостливые взгляды одноклассников и ненавидела их, потому что они после уроков вернутся домой, к своим мамам, папам, братьям и сестрам, а у меня родного дома больше нет. Даже Ярмилка не знала, как меня утешить, и на большой перемене молча протянула мне свой завтрак. Я только покачала головой, уставившись прямо перед собой.
В последующие дни для большинства жителей жизнь в городе вернулась на круги своя, а больные и умершие стали лишь цифрами в эпидемиологической статистике. Всего переболело почти 500 человек, больше 20 из них умерло.
О тете Гане не было никаких вестей, да я и не допытывалась. Мамина сестра Гана Гелерова была для меня чужим человеком. Более далеким, чем тетя Ивана, которая за те несколько недель, что я у нее провела, проявила ко мне больше участия, чем тетя Гана за всю жизнь.
Я даже не знала, жива ли Гана. Я понимала, что следующая ступень после «крайне тяжелого состояния» — это смерть. Не задумываясь особо, я смирилась с тем, что она исчезла из моей жизни так же, как родители и брат с сестрой, а Горачеки просто не рассказывают мне, чтобы не огорчать еще сильнее.
Тетя Ивана считала, что нужно чем-то меня занимать, чтобы не оставалось времени на размышления, и старательно привлекала меня к домашнему хозяйству. Видимо, это подействовало. И хотя мне по-прежнему было грустно, тревога и страх, которые буквально душили меня первые дни после похорон, постепенно отступали. Я начинала привыкать к мысли, что останусь у Горачеков.
Через некоторое время Горачеки решили, что опасность миновала и самое время забрать своих детей от бабушки с дедушкой домой. Тетя Ивана радостно принялась готовить дом к их приезду и поручила мне помогать перестилать постели и стирать белье.
— Вот скоро вернутся от бабушки Ида с Густой, и у тебя будет компания, — обещала она, опрыскивая выстиранные пододеяльники и наволочки. Мы смачивали пальцы в кастрюльке с водой, а потом сбрызгивали накрахмаленное белье. У тети это получалось равномерно, а у меня выходили только неаккуратные лужицы.
— Идушка всегда хотела сестричку, она обрадуется, что теперь есть с кем играть. И Густик — хороший парень. Вот увидишь, вы подружитесь.
Она улыбнулась и протянула мне край сбрызнутой простыни, чтобы вытянуть ее перед глажкой. Мы ухватились за уголки и стали тянуть в разные стороны.
— Они тебя полюбят, как родную, — улыбнулась тетя Ивана и взяла следующую простыню.
Что ж, в этом она ошиблась.
Раньше я не была знакома ни с Идой, ни с Густавом, потому что Горачеки жили на краю города в районе двухэтажных вилл, окруженных красивыми садиками и высокими фруктовыми деревьями. В хорошую погода мама водила нас в эти края на прогулку и часто повторяла, что когда-нибудь тоже хочет пожить в таком домике с садом. Порой она останавливалась и внимательно приглядывалась к какому-нибудь участку, как будто правда собираясь его купить, и говорила: