Гана

Морнштайнова Алена

Пан Горачек что-то проворчал в ответ, взял с кухонного стола газету и ушел обратно в комнату. Тетя Ивана ничего не сказала, а только потрепала меня по плечу.

— Я не подслушивала, — сказала я и начала вытирать посуду. Дома я обычно не очень рвалась помогать по хозяйству, но знала по опыту, что взрослые за работой становятся более разговорчивыми. — Но мне бы очень хотелось узнать что-то о родителях и о тете Гане. Хотя бы когда их выпустят из больницы.

Тетя пожала плечами.

— Ну это нескоро.

Я

удивилась.

— Почему вы так думаете? Я вот никогда не болела дольше, чем неделю. — И это в конце я больше притворялась, чтобы не ходить подольше в школу.

— Тиф — это не насморк. Но тебе нечего беспокоиться, вчера вечером объявили, что состояние вашей семьи удовлетворительное.

Надо же!

— Где это объявили?

Тетя Ивана поколебалась.

— На площади.

Увидев мой непонимающий взгляд, она неуверенно объяснила:

— Больных много, а навещать их в больнице нельзя, поэтому по радио у городского комитета передают сводки: кто как себя чувствует.

— Каждый день?

— Да.

— И сегодня вечером будут передавать?

— Обязательно. Дядя Ярек туда сходит и потом нам все расскажет.

Так вот о чем они шептались за закрытыми дверями комнаты. Зачем из этого делать такую тайну? Они что боялись, что я тоже захочу пойти?

— Можно мне сегодня сходить послушать эти сводки?

— Это совсем не для детей. К тому же на улице холодно, простудишься еще.

Тетя Ивана сказал это так твердо, что я не стала канючить и решила, что придется выдумывать какой-то предлог, чтобы попасть на площадь и узнать побольше о своей семье.

В тот год вместо ароматов весны в воздухе веяло запахом дезинфекции. Дома жались друг к другу, будто искали опору в горе, которое окружало прохожих на улицах города. Все свары и соседские ссоры, имевшие такое значение всего несколько недель назад, были отодвинуты на задний план, и разговоры вертелись только вокруг болезни, страхов и бессилия.

Город прочесывали дезинфекционные бригады: они заходили в каждый дом, где кто-то заболел, и оставляли после себя разворошенные постели без белья, резкий запах, от которого мутило, и пометку мелом на входной двери.

Наш дом тоже должен был подвергнуться этой унизительной процедуре, и мне пришлось быть свидетелем, поскольку я была единственным его обитателем, не запертом в инфекционном отделении. Я пришла с тетей Иваной в назначенный час на нашу улицу, отперла дверь в темный коридор и впустила двух мужчин в белых халатах и масках, закрывающих рот и нос. Долго, бесконечно долго — во всяком случае мне так показалось — мы стояли внизу в коридоре и ждали, когда они закончат свое дело.

— Всё? — спросила тетя Ивана, когда они спустились по лестнице.

— Еще часовая мастерская, — ответил один. — Где-то тут, наверное, должны быть ключи.

Я показала на вешалку у двери, а когда они отперли

и вошли внутрь, заглянула тоже. Там все было на своих местах, однако что-то в мастерской было странное.

Тишина. Эта странная зловещая тишина, вот что поражало. Не было слышно тиканья часовых механизмов. Маятники висели неподвижно, а стрелки на циферблатах указывали тот час, когда они остановились. В доме не осталось никого, кто бы заводил десятки, а то и сотни часов, не было никого, кому они нужны. Как будто все они умерли.

Мужчины закончили и протянули тете Иване подписать бумагу, подтверждавшую, что они проделали свою работу тщательно и без помех, о чем, впрочем, красноречиво свидетельствовала и отвратительная вонь, которую они оставили в доме.

Мы снова заперли дверь, прошли по нашей узкой улочке и повернули на площадь. На улицах было больше народу, чем обычно, и все двигались в одном направлении.

— Они идут слушать сводки, — сказала тетя Ивана, крепко сжала мою руку и прибавила шагу. Она явно не собиралась задерживаться на площади.

— Тетя, — взмолилась я, — давайте останемся послушать. Смотрите, там есть какие-то дети.

Я точно знаю, что не мое нытье заставило тетю Ивану остановиться и слушать бесконечную вереницу имен и сводки о состоянии здоровья. Ее задержало любопытство, которое пробудила в ней эта тихая толпа людей, стоявших лицом к зданию городского комитета. Ей не давал уйти ропот, проходившей по этому морю людей, когда состояние больного ухудшалось, зловещий шепот и всхлипы. Она остановилась и, не шевелясь, слушала, не прозвучит ли знакомое имя. Она стояла, хоть и знала, что лучше уйти, но любопытство приклеило ее ноги к мощеному тротуару.

Монотонный голос зачитывал бесконечный список, старательно выговаривая имена, и присваивал им категорию. Я услышала имя Гана Гелерова. Я потянула тетю Ивану за рукав и сразу почувствовала свою значимость. Ведь о моей тете Гане говорят по городскому радио.

— Состояние крайне тяжелое, — произнес диктор. Но для меня это было не новостью, я же сама видела, как тете плохо. Я слушала дальше. Имя и краткая сводка. Состояние средней тяжести, тяжелое, состояние не меняется, состояние удовлетворительное, вне опасности… Потом диктор произнес следующее имя и как будто замялся. После заминки продолжил.

— Скончался, — сказал он и медленно читал дальше.

Меня охватил ужас. Раньше мне и в голову не приходило, что мама, папа, Дагмарка или Отик могут умереть. Ведь умирают очень старые люди, а папа всегда говорил, что волосы у него поседели не от старости, а от забот, а у мамы даже ни одной морщинки не было. А брат с сестрой вообще еще дети. Я почувствовала, как тетина ладонь сжимает мне руку и тянет отсюда прочь.

— Они уже на букве «Й», — кричала я, пытаясь остановить тетю. — Скоро скажут о наших.