Гана
Шрифт:
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Март 1954
Однажды я спросила у мамы, почему у нее нет ни одной настоящей подружки. Она удивилась, как мне это вообще пришло в голову, а потом объяснила, что дружба у взрослых устроена совсем не так, как у детей.
— Взрослые подружки не гуляют вместе каждый день, как вы с Ярмнлкой, — говорила она. — Не заходят друг за другом, чтобы идти вместе на работу, и не делятся завтраком. Они видятся далеко не каждый день и, бывает, неделями не встречаются, но помнят друг о друге и, когда
Видимо, Ивана Горачкова и была такой «настоящей» подружкой, потому что, когда она узнала, что мою семью увезли в больницу, а я осталась одна, она пришла меня проведать.
Дверь была распахнута, и Ивана заметила, что в темном коридоре кто-то есть. Когда я выскочила на нее из полутьмы, она сначала сильно перепугалась, но быстро опомнилась, включила свет и помогла мне найти ключ от дома, сразу ставшего, как по мановению волшебной палочки, опять безопасным и уютным. Потом она взяла мою сумку и отвела, все еще дрожащую, к себе домой.
Она была «настоящей» подругой, поскольку, несмотря на то, что ее муж Ярда кричал на нее и требовал, чтобы она отвела меня в какой-то комитет, она постелила мне на старой железной кровати в чулане, который некогда служил комнаткой для прислуги. Я так устала, что только выпила теплого молока и сразу забралась под одеяло. Но перед тем, как уснуть, еще слышала, как пан Гора-чек говорит:
— Зачем ты вообще ее сюда привела? Смерти нашей хочешь?
Ответ я уже не расслышала, но страшно удивилась, что такой взрослый дядя боится маленькой девочки.
На следующий день пани Ивана заявила, что я могу называть ее тетей, хотя она мне вовсе не тетя, и объяснила, что в городе эпидемия тифа, а так как вся моя семья болеет, вполне возможно, что у меня внутри тоже есть какие-то бациллы, поэтому мне нужно сдать анализ, и Горачекам тоже, потому что они со мной пообщались.
Пан Горачек все еще на меня злился. Он не предлагал называть его дядей и возмущенно возражал тете Иване, что не собирается из-за нее показывать кому-либо свой голый зад. Это замечание я поняла только в приемной у доктора, когда сестра собирала у нас материал, который потом должны были отвезти куда-то на анализ.
А тетя Ивана была со мной очень добра. Она разрешила мне побыть у них, пока родители не вернутся из больницы. Места у них как раз хватит, поскольку, как только разнеслись слухи о том, что в городе бушует эпидемия, они отправили своих детей к родственникам куда-то под Кромержиж.
И правильно сделали, потому что Мезиржичи тем временем полностью закрыли. Две реки с одинаковым именем, которые обычно своими руслами ласково обвивали город, заключая его в объятия, теперь сжали жителей словно в тисках. Они стали границей, которую нельзя было нарушать, чтобы зараза не распространилась по окрестным селам.
Объявления, расклеенные по улицам, и местное радио призывали жителей не покидать город, но люди были так напуганы, что удирали к родственникам и знакомым
Семьи, в которых кто-то заболел, должны были сидеть на строгом карантине. Мне нельзя было ходить в школу, а Горачекам на работу. Нам было велено ограничить посещение мест, где мы можем кого-то заразить, а в рестораны и пивные заходить вообще запрещалось. Это правило тоже возмутило пана Горачека, как и анализ, ведь он привык вечером пропустить кружечку пива.
Мужчины и женщины в белых халатах ходили из дома в дом, изучали воду и расследовали причину неожиданного бедствия. В городе не было водопровода, поэтому жители брали воду из колодцев во дворах и подвалах. И вот в одном из таких колодцев, годами дававшем воду людям, которые когда-то вырыли его в своем подвале, зародилась смерть.
То ли туда проникли нечистоты из сточных вод, или разложился трупик крысы — причину так и не удалось установить точно. Но так или иначе в воде начали размножаться смертоносные бактерии. Именно из этого колодца брала воду городская кондитерская. Все ватрушки, трубочки с кремом, пирожные, тортики, рогалики и рулеты несли в себе семена смерти.
Они скрывались и в кольцах с кремом, политых блестящей сахарной глазурью, которыми моя семья лакомилась на праздновании маминого дня рождения.
Я сидела одна на чужой кухне. Пахло в ней совсем по-другому, чем у мамы. Пол, облицованный крупной коричневой плиткой, был холодным. Вокруг белого стола стояло четыре деревянных стула с прямой спинкой, а у стены напротив окна — продавленный диван с круглой подушкой в вязаном чехле. Большой буфет, выкрашенный в сливочно-белый цвет, украшали изящные резные колонны и дверцы из матового стекла.
Я сползла со стула, пододвинула к раковине табуретку, опустила руки в пахнущую уксусом воду и стала споласкивать посуду после обеда. Я старалась не шуметь и навострила уши, изо всех сил прислушиваясь к разговору между тетей Иваной и ее мужем в соседней комнате. Я понимала, что они говорят о чем-то важном, о чем-то, чего я не должна слышать, хотя меня это явно касается. А иначе почему бы тетя Ивана бросила посуду и оставила стыть воду, которую долго грела в большой кастрюле, чтобы она как следует прокипятилась, и потом с таким трудом аккуратно перелила в раковину?
Я выскребла последнюю тарелку, поставила на столик к остальной посуде и подкралась к двери. Прижала ухо к замочной скважине, но все равно ничего не услышала. Тут дверь открылась и ударила меня прямо по скуле.
— Мира! Что ты тут делаешь?
— Что-что? Конечно, подслушивает, — пан Горачек все еще не смирился с моим присутствием.
— Я вымыла посуду, — доложила я, потирая ушибленную щеку. Мне хотелось плакать, но я понимала, что сама виновата. Потом я схватила полотенце. — А теперь буду вытирать.