Гамильтон
Шрифт:
– А с чего ты вообще взяла, что их только двое?
– Это все, кого я видела.
– Видела? Как?
И снова, мне не понравился ни вопрос, ни тон, которым он был задан.
– Это имеет значение?
– Может, и нет. Но ты права, Жан-Клод почуял в вашем славном городе больше двоих.
– Удивительно, что Жан-Клод способен нас всех от них защищать, - сказала я.
Реквием крепче сжал мою руку.
– Мы все удивлены.
– Он убрал руку, и она тут же скрылась под плащом.
– Расскажи
– Сейчас только вечер того дня, когда ты была ранена. В отключке, как ты выражаешься, ты провела всего несколько часов.
– Часов, не дней?
– уточнила я.
– Нет.
Я дотронулась до живота, но болело значительно меньше, чем я ожидала. Я потянулась, чтобы приподнять простыню, который была накрыта. И замешкалась, бросив взгляд на Реквиема. Да, он был моим любовником, но… в нем всегда было нечто такое, из-за чего я не чувствовала себя так же комфортно, как с остальными. Мика, Натаниэль, Жан-Клод, Ашер, даже Джейсон - при них я бы осмотрела рану, не задумываясь. При Ричарде, возможно, нет. Но Реквием заставлял меня колебаться по многим причинам.
– Смотри свою рану, Анита. Я не брошусь тебя насиловать, увидев обнаженной.
– Голос его звучал оскорблено. А так как он довольно старый вампир, то факт того, что я смогла услышать эмоцию в его голосе, означал либо то, что он мне это позволил, либо то, что он был настолько расстроен, что не смог сдержаться.
Я все же нашла компромисс. Приподняла покрывало, оставив нижнюю часть тела прикрытой.
– Я не животное, Анита. Я способен контролировать себя, видя тебя голой.
– Его голос так и сочился злостью и презрением, что ясно говорило мне о том, что Реквием все-таки не контролирует себя.
– Я никогда в этом не сомневалась, Реквием. Но с тобой невозможно быть голой и не беспокоиться об этом. Мне нужно просто взглянуть на свое тело, увидеть, что там с раной. Я не хочу делать из этого что-то большее, и тем более романтически окрашенное.
– Будь на моем месте Жан-Клод, это не стало бы чем-то большим?
– Жан-Клод способен думать о делах, а романтику оставить для более подходящего случая.
– Он настолько холоден?
– Он настолько практичен, - поправила я.
– Мне это нравится в мужчинах.
– Я знаю, что не нравлюсь тебе, моя вечерняя звезда.
– И снова в его голос просочилось слишком много чувства.
Я сделала единственное, что могла предпринять в данной ситуации: проигнорировала его. После того, как я увидела свой живот, это оказалось не так уж трудно. Там, где Солидат вспорола мне живот, остались розоватые шрамы. Настолько исцелиться раны могли только за несколько недель. Я провела пальцами по коже, и она показалась мне практически гладкой, словно шрамы выделялись только своим цветом.
–
– Сейчас девять вечера.
– Десять часов, - тихо произнесла я, не веря собственным словам.
– Около того.
– Они смогли настолько зажить за десять часов?
– Похоже на то, - ответил он. В его голосе все еще звучала раздраженная нотка, хотя и слабее.
– Но как?
– Ответить тебе цитатой, «Есть многое на небесах и на земле, друг Горацио, чего нам знать не суждено», или просто сказать, что не знаю?
– «Не знаю» было бы вполне достаточно, но, по крайней мере, я знаю, что это из «Гамлета». А теперь скажи, что тут было, пока я спала?
Он плавно склонился к кровати, изогнув губы в легкой улыбке.
– Твои друзья уничтожили спавшего члена Арлекина. Хотя тот, высокий, - Олаф или Отто, жаловался, что ко времени их прибытия она была уже мертва. Он хотел, чтобы она дергалась, пока ее режут.
Я поежилась и опустила простыню на место. Попыталась не думать об Олафе, сконцентрировавшись на более насущных вещах.
– Уничтожены должны были быть двое членов Арлекина.
– Ты признаешь это, - сказал он.
– Признаешь, что послала их уничтожить членов Арлекина.
– Признаю, черт побери, еще как.
– Жан-Клод теперь вынужден объясняться перед Советом, имеет ли право Арлекин убить нас за то, что ты сделала.
– Если они убивают, не прислав черной маски, не в порядке самообороны, - тогда это смертный приговор для них.
– Кто тебе это сказал?
Я задумалась, стоит ли отвечать на этот вопрос, но в конце концов, сказала:
– Белль Морт.
– Когда же наша прекрасная смерть успела поговорить с тобой?
– Она пришла ко мне в видении.
– Когда?
– Когда мы втроем умирали. Она помогла мне накормиться, чтобы у меня хватило энергии вернуться и не позволить нам умереть.
– Зачем ей помогать Жан-Клоду?
Будь здесь Жан-Клод, я рассказала бы ему все, без утайки, но его здесь не было. Был Реквием, который, по обыкновению, вел себя странновато. И я не была уверена в том, что Белль обрадовалась бы тому, что ее мотивы обсуждаются на каждом углу.
– Как знать, зачем Белль что-то делает или не делает?
– Ты лжешь. Она назвала тебе причину.
Класс, он знает, что я соврала.
– Оборотни утверждают, что не могут больше почуять, когда я вру.
– Я не нюхаю и не слушаю твое тело, Анита. Я просто чувствую ложь. Почему ты не скажешь мне правды?
– Я скажу ее Жан-Клоду, и если он решит, что можно рассказать всем, так я и сделаю.
– Значит, ты будешь хранить от меня секреты.
– Знаешь, Реквием, у нас тут творится всякая чертовщина, а тебя больше волнуют собственные переживания, чем жизненно важные вопросы.