Галапагосы
Шрифт:
9
К тому времени, как «Bahia de Darwin» погрузилась под мертвенно спокойную гладь океана в сентябре 1996 года, все, кроме капитана, вместо настоящего названия судна употребляли прозвище, данное ему Мэри: «Увесистый ставень».
Пренебрежительная эта кличка позаимствована была из песни, которой Мэри выучилась у «Мандаракса» и которая звучала так:
Отважней других кораблей морских
«Увесистый ставень» был.
Девятый вал моряков не пугал,
Не смирял капитана пыл.
Тот, кто
Презирал коварство морей
И часто в шторм - выяснялось потом -
Спокойно спал в койке своей.
Чарльз Кэррил (1842-1920)
Хисако Хирогуши, ее пушистая дочь Акико, Селена Макинтош - все называли корабль «Увесистый ставень», даже повзрослевшие канка-боно, которым непонятен был смысл этих слов, но нравилось их звучание. Своим детям - к моменту затопления корабля еще не родившимся - они впоследствии внушали, что приплыли на остров с Большой земли на волшебном корабле, который назывался «Увесистый ставень» и в дальнейшем исчез.
Акико, свободно говорившая на канка-боно, английском и японском языках и единственная из не канка-боно, кто умел с ними разговаривать, так и не нашла сколько-нибудь удовлетворительного способа перевести на канка-боно это название: «Увесистый ставень».
Канка-боно понимали это название и его комический подтекст не лучше, чем понял бы современный человек, шепни я ему или ей, нежащимся на белоснежном песке на берегу голубой лагуны, в самое ухо: «Увесистый ставень».
Вскоре после того, как «Увесистый ставень» пошел на дно, Мэри принялась приводить в исполнение свою программу искусственного осеменения. Ей было тогда шестьдесят один год. Она была единственной половой партнершей капитана, которому исполнилось шестьдесят шесть и чьи сексуальные достоинства успели утратить свою неотразимость. И он твердо не желал оставлять после себя потомство, поскольку, как он подозревал, шанс, что он может передать детям хорею Хантингтона, все-таки существовал. К тому же он был расистом, и его вовсе не тянуло к Хи- сако или ее пушистой дочери, и уж подавно - к индейским женщинам, которым в конце концов предстояло вынашивать его отпрысков.
Не нужно забывать: эти люди ждали, что их в любое время могут спасти, и понятия не имели, что они - последняя надежда рода человеческого. Так что сексом они занимались просто для того, чтобы приятно провести время, ослабить зуд или вогнать себя в сон. Размножаться в их положении было бы безответственно, так как Санта-Росалия была неподходящим местом для воспитания детей и появление их создало бы сложности с пропитанием.
До того как «Увесистый ставень», погрузившись под воду, присоединился к эквадорскому подводному флоту, Мэри, так же как и все, считала, что появление ребенка в таких условиях стало бы трагедией.
Душа ее продолжала пребывать в этом убеждении, тогда как ее большой мозг исподволь, чтобы не спугнуть ее, начал задаваться вопросом, может ли сперма, которую капитан извергал в нее дважды в месяц, быть как-то перенесена в женщину, способную рожать, и - хоп, готово!
– чтобы та в итоге забеременела. Акико, которой в ту пору исполнилось всего десять лет, зачать бы еще не могла. Тогда как подросшие канка-боно, старшей из которых
Большой мозг нашептывал Мэри то, что она любила повторять своим ученикам: нет никакого вреда, а может статься, даже очень полезно, чтобы люди играли в своем уме всевозможными идеями, сколь бы невозможными, непрактичными или совершенно безумными они ни представлялись на первый взгляд. Она уверяла себя на Санта-Росалии, как внушала в Илиуме своим подросткам, что интеллектуальные игры даже с самыми никудышными идеями привели ко многим серьезнейшим научным прозрениям того, что она тогда, миллион лет назад, называла «современностью».
Она справилась у «Мандаракса», что у него есть на тему «любопытство».
Ибо сказано «Мандараксом»:
Любопытство - одно из неизменных и верных свойств живого ума.
Сэмюэль Джонсон (1709- 1784)
Чего «Мандаракс» ей не сказал и чего, разумеется, не собирался сообщать ей ее большой мозг, так это того, что, коль скоро у нее родится идея новаторского эксперимента, этот самый мозг превратит ее жизнь в ад, покуда она не приведет эксперимент в исполнение.
Именно это являлось, по-моему, самым дьявольским в больших мозгах людей древней эпохи. Мозги эти внушали их обладателям: «Вот сумасшедший поступок, который мы могли бы совершить, - но, конечно, ни за что на него не пойдем. Просто занятно помечтать».
А потом, точно в трансе, люди и впрямь этот поступок совершали: заставляли рабов драться не на жизнь, а на смерть в Колизее, или сжигали кого-то на площади за приверженность убеждениям, непопулярным среди местного населения, или строили заводы, единственной целью которых было истребление людей в массовых масштабах, или взрывали целые города и так далее, и тому подобное.
В «Мандаракс» следовало бы заложить - но не заложили - предупреждение на этот счет: «В нынешнюю эпоху больших мозгов все, что можно совершить, будет совершено - так что за дело».
Самое близкое по смыслу, что смог откопать в своей памяти «Мандаракс», была цитата из Томаса Карлейля (1795-1881):
Сомнению любого рода может положить конец лишь действие.
Сомнения Мэри относительно того, может ли женщина зачать при посредничестве другой женщины на пустынном острове и без какого-либо технического содействия, привели к тому, что она начала действовать. В некоем трансе она нанесла визит в становье канка-боно, располагавшееся по другую сторону кратера, прихватив с собой в качестве переводчицы Акико.
И тут я ловлю себя на воспоминании о моем отце - когда он был еще жив и прозябал, запятнанный чернилами, в Кохоусе. Он все время надеялся запродать что-нибудь из сочиненного им киношникам, чтобы ему больше не приходилось хвататься за случайную работу и мы могли нанять кухарку и уборщицу.
Но, как бы он ни мечтал о сделке с киношниками, ключевые сцены во всех без исключения его рассказах и книгах были таковы, что ни один режиссер, пребывающий в здравом уме, не пожелал бы их снимать - во всяком случае, если бы хотел, чтобы фильм пользовался успехом.