Гадкий гусенок
Шрифт:
– Неужели уже пора, Николь?
– Да, мадам, – присела я в реверансе.
– Вас зовут Николь? – спросил шевалье.
Прежде чем я успела ответить, он вышел из-за стола и поклонился.
– Анри Талейран-Перигор, граф Шале.
– Анри… – во взгляде графини, устремленном на сына, любовь мешалась с укоризной. – Николь – моя чтица. Глаза у меня не те, что прежде.
– Да, матушка. Я неустанно молю Господа о вашем здравии, – улыбнулся Анри и вдруг подмигнул мне, пока графиня на миг опустила голову, складывая какое-то письмо. Я поняла, что он меня
Потом я не раз замечала это его обыкновение – пока неповоротливый собеседник только-только поворачивал голову или поднимал глаза, Анри Шале уже подмигнул, улыбнулся, передал записку и вновь принял обычный заносчивый вид.
Даже надменность казалась в нем уместной – очевидное превосходство над окружающими метило его высшей пробой. Недаром золотом отливали его волосы, края ресниц и даже кожа – словно припорошенная золотой пылью вместо обычной.
Или это был загар? Солнце любило Анри – еще в начале марта он покрывался стойким золотистым загаром, который никогда не сгущался до оттенка кирпича или поджаристой хлебной корочки – так переплетчик наносит золотой порошок на узор, вытисненный в корешке великолепного фолианта, а потом мягкой кистью сметает лишнее. И несколько драгоценных крупинок всегда остается, прилипает к коже – и невозбранно сияет, пока жизнь не заставит их потускнеть и исчезнуть.
У графини Шале эта позолота почти стерлась – глаза набирали синевы и блеска, лишь когда она глядела на Анри или говорила о нем. Он был очень на нее похож – если представить его тучным, тяжелым на ногу и источенным хворями. Ее полуседые волосы, уложенные в скромную вдовью прическу, в солнечном луче иной раз вспыхивали так же, как непослушные кудри младшего сына.
Уголки его красиво очерченных губ поднимались кверху – он всегда держал улыбку натянутой, как лук Купидона – даже когда уместней было бы ее отсутствие.
Он смешил меня во время церковной службы – пока певчие ангельскими голосами тянули «Радуйся, Иерусалим», он шептал мне на ухо, что дьякон костляв, как будто постится уже лет сто, а толстый отец Сальватор словно на тот же срок застрял в Сырной неделе.
– Анри! – простонала графиня. – Будьте же серьезны!
– Извольте, матушка, я буду постным, как кающаяся Мария Магдалина! – кивнув на алтарную роспись, он втянул щеки и закатил глаза.
– Анри… – графиня не удержалась от улыбки.
– Это не Мария Магдалина, – неизвестно зачем произнесла я. – Это святая Цецилия.
– Откуда вы знаете? – нахмурилась графиня. – Мы посещаем эту церковь двадцать пять лет – с тех пор, как крестили Анри, и всегда думали, что это Мария Магдалина.
– У нее на шее – след от удара мечом. Палач не смог отрубить ей голову и только ранил. Она прожила еще три дня, неустанно проповедуя.
Солнечный луч, пройдя через витраж, залил святую Цецилию красным. Охнув, графиня поднесла руку к горлу и закрыла глаза. Холод от каменных плит прополз по ногам и поднялся к сердцу. Положение спас Анри:
– Я был бы не прочь оказаться столь же неубиваемым. Правда, не могу обещать, что посвятил бы молитвам последние
Отец Пюи заставил меня выучить житие святой Цецилии, потому что приурочил крещение к двадцать второму ноября – дню ее почитания, но зачем я поправила Анри?
Чего вообще можно ждать от человека, который однажды показал язык королю?
Анри молчал, когда мы подходили к причастию, но когда по дороге из церкви он поведал об этой восхитительной истории, я даже не удивилась:
– За что, ваша светлость?
– Надоел. Заикается по полчаса, пока поймешь, что ему надо – то ли синие штаны, то ли зеленые… Бледный как лягушачье брюхо, руки ледяные… Как дотронется – брр-р… – его лицо перекосилось от отвращения. – Однажды я не выдержал: дождался, пока его величество отвернется – и осквернил достоинство королевской спины высунутым языком.
– О! И что потом?
Анри сморщился:
– Все проклятая шкатулка с зеркальной крышкой. В тот день он поднял крышку и увидел все, что за спиной, – как на ладони.
– Невероятно…
– Матушка молила о прощении, ей нелегко было получить для меня, простого пажа, придворный чин… – граф опустил голову, но тут же вновь упрямо вскинул подбородок. – Тоже мне чин – смотритель королевского гардероба! Осточертело все – и гардероб, и само драгоценное величество!
Восхищение смешивалось во мне с ужасом. Анри подбоченился:
– То ли дело принц Гастон! Служить в его полку – куда веселее, чем подносить королю штаны. Его высочество не начнет заикаться даже после бочонка анжуйского – настоящий мужчина, не то что этот слюнтяй, его братец.
Младший брат короля Гастон Анжуйский имел репутацию повесы. Пожалуй, граф действительно обрел счастье в лице нового патрона.
– Не могу, матушка! Служба зовет, – едва мы пошли к дверям особняка Шале, как он приложил руку к шляпе, взлетел в седло и был таков.
Стоит ли говорить, что за ужином единственной темой для разговоров был Анри?
– Как мать может быть уверена в благополучии своего сына, если он с завидным постоянством делает все, чтобы этого не случилось? – графиня покачала головой. – Я так волнуюсь за него! Его пылкий нрав… Старшие давно остепенились, им чужды соблазны придворной жизни… Они вполне довольствуются ролью сеньоров Перигора. И даже сыновей не спешат посылать в Париж, настолько они патриоты родной провинции. Анри наделен добрым сердцем, но до чего же он легкомысленный! Безумные авантюры, я боюсь, что он сломит себе голову…
Я как могла поддерживала разговор – графиня напрасно опасалась, что предмет его может мне наскучить. Я бы слушала об Анри часами: в какой день родился, когда пошел, каким было его первое слово.
После ужина графиня рано легла, сегодня мы не читали.
Я сидела у ее постели, держа наготове соли и стакан с водой, хотя мадам уверяла, что в этом нет нужды и ей лучше. Она просила погасить свечи, и в полумраке, разбавляемой светом полной луны, я видела блестящие дорожки на ее лице – она беззвучно плакала.