Габриэль

Монро Кира

Я снова сажусь на диван.

— Что вообще случилось между вами двумя? — спрашиваю я.

— Зачем тебе это знать? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами, устраиваясь на диване и положив ноги на кофейный столик.

— Просто любопытно, — говорю я.

— Он ушёл, — отвечает она.

— Почему? — спрашиваю я.

— Почему бы тебе его не спросить? — отвечает она.

Вытащить от неё хоть что-то — это как вырывать зубы. Я занимался этим с некоторыми своими врагами, и это чертовски

непросто. С другой стороны, если бы кто-то пытался влезть в мою жизнь, я бы, наверное, реагировал так же.

— Ладно, значит, ты не хочешь говорить о нём. А как насчёт твоего таинственного поцелуя? Ты его уже нашла?

— Нет. Я уже убеждена, что это было просто выдумкой в моей голове.

Я смеюсь.

— Что заставило тебя так думать?

— Потому что такие вещи не происходят в реальной жизни. И даже если он и был реальным, у него была возможность сказать или сделать что-то после этого, но он не сделал. Он получил то, что хотел, и исчез. — Она берёт пульт от телевизора и включает его. — «История моей жизни», — бормочет она, сосредоточившись на экране, пролистывая меню Нетфликс.

— Что ты имеешь в виду?

Её губы плотно сжимаются в тонкую линию.

— Забудь, — говорит она.

— Так что с твоим дедом?

Её глаза закрываются на мгновение, а затем она сверлит меня взглядом.

— Почему столько вопросов?

— Думаю, нам стоит немного лучше узнать друг друга. Не хочу быть застигнутым врасплох, если какой-то скрытый семейный секрет вдруг появится в прессе. — Мой телефон завибрировал, и я быстро проверяю электронное письмо от делового партнёра с обновлением по предстоящей поставке.

— Так почему он тебя ненавидит? — продолжаю я допрашивать её, прежде чем убрать телефон.

Она натягивает фальшивую улыбку.

— Он не ненавидит меня. Он меня любит. Все знают, что я его любимица, — отвечает она.

Я прищуриваю глаза от её ехидного ответа.

— Раз уж мы играем в «двадцать вопросов», где твои родители? Их не было на ужине… я думаю? — Она отворачивается, будто пытаясь вспомнить, встречала ли она их или нет.

— Они мёртвы. Погибли, когда мне было шесть. Я провёл большую часть своего детства в Италии, воспитанный моей тетёй.

Выражение её лица меняется, и я ненавижу видеть чертову жалость в её глазах.

— Как они погибли? — спрашивает она.

— Разве это имеет значение?

Она опускает взгляд на свои руки, затем поднимает глаза, встречаясь с моими.

— Мне жаль, — говорит она.

— Почему? Ты же не убивала их.

Я мельком смотрю на свой телефон, и мне не нравится неприятное ощущение внизу живота из-за столь холодного ответа. Беатрис продолжает наблюдать за мной краем глаза, прежде чем наконец отвести взгляд.

— Я

не понимаю, почему мой дед меня ненавидит. Он всегда был ко мне холоден, и всё плохое, что случается со мной или с моей семьёй, по его мнению, всегда моя вина. Я — плохая примета, — она тянет за невидимую ниточку на своих брюках. — Я привыкла к этому, но он — одна из главных причин, почему я переехала.

Её голос звучит тихо. Я не ожидал, что буду испытывать к ней сочувствие. Или какие-либо чувства вообще.

Она пожимает плечами, а затем переводит внимание на меня и меняет тему.

— С какой Zia ты жил?

— C Розеттой. Поскольку ты был пьяна, напомню, что она с длинными волосами, на случай если ты забыла.

Она игнорирует моё оскорбление.

— Хм, я думала, это другая Zia, раз ты, похоже, близок с Домани.

Я напрягаюсь при упоминании Домани. Она, видимо, действительно в нём заинтересована.

Я решаю сменить тактику.

— Так, какой у тебя номер?

— У тебя уже есть, idiota.

— Я имею в виду, сколько мужчин у тебя было, stupida?

Её рот слегка приоткрывается, и она поднимает брови.

— Прости, что?

Я издаю стон, закрыв лицо руками.

— Как я должен был ещё объяснить?

Она всё ещё смотрит на меня в полном недоумении.

— Секс, Беатрис. Секс. Сколько мужчин у тебя было?

Беатрис выпрямляется.

— Ни с кем.

Она кладёт пульт на стол и снова направляется на кухню, занимаясь тем, что достаёт вещи из холодильника.

— Хватит валять дурака, Беа.

Я стою за ней, но она продолжает меня игнорировать.

— Я знаю, что ты, блядь, не девственница.

Я следую за ней к раковине, где она начинает мыть овощи.

— Конечно, в тебе есть определённая… добродетель, но я вижу, что ты не девственница.

Она наливает воду в кастрюлю и ставит её на плиту, устанавливая большой огонь. Затем достаёт курицу и приправляет её.

Я понимаю, что она готовит еду.

— Я думал, ты уже поела.

— Я всё ещё голодна.

Она начинает нарезать перцы, а затем быстро нарезает лук, и я удивлён, что она делает это, не заплакав.

— Это первый раз, когда я вижу, чтобы кто-то резал лук и не плакал.

Я опираюсь на столешницу, наблюдая, как её руки действуют слаженно и быстро.

— Есть небольшой секрет, — отвечает она, наливая немного масла в сковороду, а затем добавляя перцы и лук.

— Могу я помочь?

Мышцы её челюсти напрягаются, затем она вздыхает.

— Возьми пасту из кладовой… Пожалуйста.

Я открываю дверь, которую она мне указывает, но это не кладовая, а скорее шкаф. Не удивительно, учитывая, что в Нью-Йорке не так много просторных квартир.