Фугас

Герман Сергей Эдуардович

Шкалович посмотрел на меня суровым взглядом строгого боцмана:

— Завтра приведешь в школу родителей, предупреди, чтобы принесли деньги на новый стол, 86 рублей 14 копеек. — Потом перевел взгляд на моего подельника, подумал и добавил: — Или краску. Стол покрасить заново, чтобы утром был как новый.

Вовка нашел краску у отца в гараже. Весь вечер мы красили парту. Краска вместо голубенькой оказалась ядовито-синей, да еще и замешанной на ацетоне. Стол, выкрашенный сначала масляной краской, а потом эмалью, вздулся пузырями и

стал походить на отвратительную жабу мерзкого синего цвета. Мы просидели за этой жабой до конца года, а на выпускном Вовка на ней лишил невинности гордость нашей школы Лену Лисицыну.

По слухам, отличницу лишали добродетели до этого и после, так что Некрасову я не верю, вполне возможно, что он просто был пьян и ничего не понял.

В углу класса валяется разбитый школьный глобус, там же разбросаны старые тетради, газеты и учебники. Я подобрал хрестоматию по литературе. Теперь перед сном я читаю. Предпочитаю русских и зарубежных классиков.

В последнее время я физически не могу читать бред современных авторов, по простой причине, что они сами ничего не понимают в жизни.

БОЙ С ТЕНЯМИ

Мы спим в бывшем пошивочном цехе, переделанном под кубрик.

Когда-то это была обычная классическая швейная мастерская. Со стенами, выкрашенными в голубенькую краску, побеленными известкой потолками. С решетками на окнах первого этажа, сваренных из прутьев арматуры. С разбитой доской передовиков производства, забытой в углу, портретом вождя революции, обнаруженным в подвале, и подвальными крысами, которые появлялись в самых неожиданных местах, внося крики и оживление в наш и без того беспокойный ритм жизни.

Степаныч раздобыл где-то двухъярусные металлические кровати с панцирной сеткой. Кровати кое-где покрылись ржавчиной, не хватает также металлических спиралей, но все же это лучше, чем спать на деревянных топчанах, называемых вертолетами. Окна кубрика заложены мешками с песком, в углу печка-буржуйка. Для уюта и удобства мы притащили сюда стол и стулья. У входа ящики с патронами. Там же несколько автоматов. На стволы надеты солдатские кружки.

Я, не раздеваясь, падаю на кровать, автомат ставлю рядом с кроватью. Закрываю глаза и представляю, что держу в руке теплую Машкину ладошку. Медленно, но неотвратимо проваливаюсь в сладкую нирвану. Мне снится сон. Я тряпичная кукла, обыкновенная марионетка, играющая в спектакле. К моим голове, рукам и ногам привязаны нитки, которые заставляют меня двигаться, шевелить руками, ногами. Левой… правой, движение руками, какие-то чужие, не мои слова.

Вокруг меня такие же куклы. Мы исполняем все, что нужно нашему кукловоду: ходим, деремся, смеемся и плачем. Зрителей не видно.

Но они где-то здесь, рядом, они наблюдают за нами, я ощущаю их присутствие, дыхание, взгляды из темноты.

Мне некогда думать, в голове только одна мысль — не выпасть из ритма, шагать в ногу. Раз-два, прямо, раз-два — влево.

Внутри

меня поднимается злоба и бешенство. Я хочу закричать: «Не хочу! Я выхожу из игры!» Но натянутые нитки не дают мне остановиться, и спектакль продолжается. Наконец все закончено, я стою на краю сцены с бессильно опущенными руками и вдруг слышу аплодисменты зрителей.

Просыпаюсь от частых хлопков: тах-тах-та… та-та-тах… Это не овации, это садит пулемет.

Бросаемся к окнам, превращенным в бойницы. В небо взлетают осветительные ракеты, оранжевые тени скользят по земле. На улице не видно ничего: темно-синее небо и чернота, и в этой темноте летят трассеры.

Беленко спросонья кричит:

— Блядь! Кто стреляет?

Ему отвечают:

— Кто, кто? Марсиане в пальто!

К пулеметным очередям добавляется стрекот наших автоматов.

Прибегает Степаныч:

— Тихо, раздолбай, прекратить пальбу!

Объясняет, что случилось. Ночью часовой заметил огонек сигареты в слуховом окне на чердаке школы. Решил, что там прячется вражеский снайпер. С перепугу, в течение двух минут расстрелял два магазина. Стрельбу услышал пулеметчик на крыше комендатуры, поддержал огоньком. Потом вступили в бой наши бойцы и омоновцы. Воевали полночи. Трупы боевиков в школе не обнаружили. Ротный сказал, что скорее всего ваххабиты унесли их с собой.

Чтобы отметить победу, Гизатулин достает из заначки фляжку с водкой, призывно машет мне рукой. Я в отличие от командира отделения разведки не лошадь, чтобы пить среди ночи, у меня есть принципы. Решительно отказываюсь.

Утром, невыспавшиеся и злые, мы толпимся в кубрике. Слышно, как за стеной орет ротный:

— Где разведчики? Гизатулина ко мне!

Когда в армии тебя внезапно дергают к начальству, не жди ничего хорошего. Ромка в полном охуении. От него разит свежим перегаром.

— Мляяя… Учует. Иди ты!

На сапогах ротного желтая чеченская грязь.

— Где старшина?

— У соседей, договаривается о взаимодействии. Я остался за него.

Майор разворачивает карту, тычет грязным пальцем.

— Сейчас берешь БРДМ, троих разведчиков и выдвигаешься вот сюда. Там вас встретят офицеры военной прокуратуры ну и особисты, куда же без них. Остаетесь при них до особого распоряжения. Выполнять!

— Есть.

Похватали оружие, Заяц, Серый и Першинг прыгнули на броню. Я сел за пулемет. Механика-водителя нет.

Митя Першинг бьет прикладом автомата по броне.

— Механ!.. Механ, бля! Где ты есть?

Андрюша Шашорин бежит легкой трусцой, в руках у него три сухпая.

— Чего разорались, на войну не успеете?

Механ злой, как собака. Пока мы прохлаждались, он с утра успел почистить пулеметы и перетащил в бардак боекомплекты для ПКТ и КПВТ.

Он долго не может успокоиться.

— Старшина, морда козья, два сухпая зажал. Наверное, опять чехам продал.