Фуга
Шрифт:
– Я ему, знаете ли, этот свитер специально у Брозиста заказывала, а он еще и брыкается.
– Иди есть. Мы за тебя всю работу сделали, пока ты телеса мял, так что будь добр быть нам благодарным.
Альфред кивнул, буркнул тихо “спасибо” и пошел на кухню.
– Там пирог – ешь, – крикнула из комнаты мать.
Яблочный пирог большой съедобной шайбой стоял посреди стола. Его просто невозможно было не заметить. Как будто, не скажи она этого, Альф остался бы без еды!
Налив себе чая в кружку, разрезал пирог и сел завтракать. Запах шарлотки он почувствовал еще в своей комнате, но, будучи совершенно сонным, не осознал, чего теряет, просиживая лишние секунды на лестнице, да прохлаждаясь
Несмотря на всю зримую радость, непроснувшийся организм не мог принять в себя много еды. Но все же мягкий, слегка кисловатый от покупных яблок пирог волшебным вкусом породил внутри Альфреда хорошее настроение радостного утра (как бы ни поражало это своей невозможностью).
– Ты почему ничего не поел? – воскликнула мама, зайдя на кухню и увидев, что съеден только один кусок пирога.
– Не хочу чего-то. Не проснулся еще.
– Надо поесть. Дорога долгая предстоит.
“Хорошо, что надо, – подумал Альфред. – Ну вот как я запихну его в себя, если не хочу?! Нет, скорее уезжать отсюда!”
“Как будто нельзя с собой этот пирог взять и в дороге поесть?!” – все еще возмущался в уме Альфред, поднимаясь в комнату, чтобы собрать то, что нужно было одному ему и что за него никто не соберет. К тому же он уже понял, что бессмысленно стоять внизу и пытаться руководить сборами. Возможность изменить сделанное родителями была для его сил на параллельной улице дозволенных действий.
Альфред поднялся по лестнице, отворил дверь и уставился на комнату, в которой провел все свои восемнадцать лет жизни. Когда дом строился, эта комната выдалась достаточно большой, но родители Альфа решили, что новорожденному большая комната не нужна, понадобится, только когда в школу пойдет, поэтому половину комнаты отделили стеной и сделали по иную сторону рабочий кабинет для отца. Верки Сноу был известным человеком в стране: его философские статьи были основной пищей для всего думающего населения.
Когда же Альфред пошел в школу, за комнату никто не взялся – деньги в семье были, но нанимать рабочих не хотелось, а собственные руки никак не могли дойти до перепланировки. Первые пять лет обучения в школе Альф провел в маленькой комнатке с одним окном. В ней даже не помещались стол и кровать вместе – пришлось сооружать двухэтажную систему, у которой сверху – ложе для сна, я внизу – рабочее пространство, перманентно сдобренное творческим беспорядком. Писать у мальчика не получалось, хотя он много раз и пробовал, глядя на отца, но вот любовь к бумажному хаосу оказалась врожденной.
Как раз где-то в классе пятом Альфред решил самостоятельно взяться за обустройство своей комнаты. Но его останавливал тот факт, что за тонкой стеной в одну доску (ночами даже виден полосками пробивающийся сквозь обои свет от папиной лампы) работает его отец. Работает и днем и ночью. Тогда он как раз стал разрабатывать какую-то новую концепцию, которая в последующем получила очень резонансные отклики. Альфред просто не решался выгнать отца с насиженного и нравившегося ему рабочего места, да еще и в разгар большой работы, когда ему надо писать, а кабинета для этого нет.
Мальчик решил подождать немного, хотя бы какого-нибудь творческого затишья. Но оно так и не наступало. Каждую ночь Альф засыпал под звук строчащей печатной машинки. Верки творил без остановки года два, пока у его идеи не появились последователи и огромное количество сторонников. Система заработала сама по себе. Писать он стал меньше, но времени свободного
Альфред подошел к подоконнику. Возле него стояла пальма – высокая, метра полтора. Он растил ее с десяти лет, и сейчас приходится расстаться. Отъезд на учебу – настолько двойственное явление в жизни, что и не понимаешь, как себя вести – радоваться или разочаровываться.
На столе среди прочих бумаг на глаза Альфреду попался вырванный из книги листок – здесь было больше всего свободного места от печатаных слов. Корявым почерком, с постоянно меняющимся углом написания, был выведен стих. Снизу, в стороне, подписано название – оно придумано уже позже, после нескольких прочтений. Одно слово – позитивно – «Смерть». Сразу под последней строкой, правее – дата. Ему было тогда пятнадцать лет:
Стрела пронзила сердце мне,
И сразу чувство, как во сне.
Я распластался по земле,
И мутно стало в голове.
Неужто это смерть моя
Ползет холодна, как змея?
Шуршит опавшею листвой
Моих рассказов и стихов.
И обвилась вокруг ноги.
Змее я крикнул: «Отпусти!!!
Ведь не хочу я умирать,
Могу я много написать
В свои непрожитые дни!
Я умоляю, отпусти!»
«Судьба приказ мне отдала», –
Ответила и отвела
Свой взгляд от всяких просьб моих.
Меж мертвых и живых
Вдаль от друзей несла меня
Холодная Змея.
И уже позже, в самой Тьме,
Старуха подошла ко мне.
Своей костлявою рукой
Она взяла весь мой покой.
В глаза Старухе посмотрел –
И понял смысл я:
Смерть – это другой предел,
Куда попал и я.
Этот старый стишок давно уже выпал из памяти Альфреда, поэтому читался местами совершенно незнакомым. Ему казалось, будто вообще он видит эти строки впервые, да и писал не он сам. Сейчас в голове Альфа тонкими змеями, как и в стихе, заструилась критика. «Какой непонятный ломаный ритм. Рифма не далеко ушла от него – прыгает туда-сюда. А это что?! В первом четверостишье – подобно глагольной рифме малолетки типа «пить» – «ходить», так же и тут: «мне – сне, земле – голове». Кто так строит стихи?! Да и с чего вообще автору было знать в его пятнадцать лет, как выглядит смерть, почему он говорит, что попал туда? «Шуршит опавшею листвой…» Да у него ни рассказов-то толком, ни стихов нормальных. Зато какие юношеские амбиции: «Могу я много написать». Мог бы – писал бы. Да, в тот день, наверно, ему казалось, что он написал шедевр. А я вот возьму и уничтожу это все! В мусорке это никому уже не будет нужно!»
Альфред со злости скомкал исписанный листок и швырнул в корзину для мусора, стоящую под столом. Вдруг мальчик отчетливо вспомнил день написания этого стиха. Первые строки он написал задолго-задолго до самого стиха, и молодой детский мозг основательно вклинил их память. Это была весна. Отец с каким-то делом зашел к нему в комнату, что-то хотел, но Альф не слушал. Он карандашом уже строчил на одной из страниц учебника – первой попавшейся – пришедшие в голову великолепные рифмы. Верки начал было говорить, но увидел сына за работой и замолчал. Он понимал больше других, каково это – поймать мысль и быстро начать записывать ее, чтобы не ушла, а потом, пока пишешь и обдумываешь, начинают рождаться новые, а ты не успеваешь их записывать и искусственно блокируешь поток мыслей. Понимаешь, что это плохо, что ты перекрываешь тем самым поток, в котором может родиться нечто великолепное, но ты вынужден – ты и так, и так их не успеешь записать.