Франгуляры
Шрифт:
– А недопацан этот, случаем, не заблудится? — спросил Игинкат. — Номер вашей квартиры он знает?
– Знает. Кстати, из моего окна двор виден, он если и появится, то как раз с этой стороны.
– Угу, — Игинкат подошел к окну и обозрел открывшийся пейзаж. — Здорово здесь у вас. А вон, кстати, и пацан какой-то идет.
– Где пацан? — Ивле даже книгу отложил и прилип носом к оконному стеклу. — Ага, идет какой-то, причем к этому подъезду.
Паренек, тем временем, подошел к крыльцу, и сверху стало видно, что волосы у него на затылке заплетены в косичку.
– Девчонка… — удивленно протянул Ивле, расширив глаза, — а почему она тогда в штанах?..
– Значит, точно он, — вынес вердикт Альтивис. — Игинке, скажи Нере, чтобы его встретила. Она одна тут знает
Шуганув Ивле, чтобы раньше времени не высовывался, Игинкат прошел в прихожую. Вот и звонок в дверь. Нера открыла, поздоровалась с пришедшим и кивнула, что да, мальчик тот самый. Гость робко переступил порог. Игинкат, не стесняясь, его разглядывал. Паренек был довольно субтильного телосложения, тонколицый, с карими миндалевидными глазами, острым носом и пухлыми губами. Если переодеть его, пожалуй, и впрямь сошел бы за девочку. Ему явно не по себе, впрочем, это-то понятно, на его месте Игинкат тоже чувствовал бы себя неуверенно.
– Идем в комнату, — мальчик осторожно потянул гостя за рукав. — Я Игинкат Игироз, это я хотел с тобой встретиться. А Альтивис там, он выйти не может.
Паренек кивнул и послушно двинулся за Игинкатом. Увидев в комнате еще двух пацанов, снова замер, настороженно их оглядывая.
– Вот это Альтивис Синтонед, — представил Игинкат хозяина комнаты, — а мелкого зовут Ивлис Геникед, он мой друг. А тебя как звать?
– Хасла Тигоред, — осипшим голосом произнес недопацан.
– Как-как? Хасла? Может, Хасле? — удивился Альтивис.
Недопацан замотал головой:
– Нет-нет, именно Хасла, меня давно уже по-другому никто не называет.
– А ты храбрый, — с удовлетворением констатировал Альтивис. — Да не жмись ты, садись на тахту, я подвинусь. В общем, как тебе уже говорили, мой друг Игинкат родом из Кенлата, с нашими обычаями знаком еще не очень хорошо, но очень ими интересуется. Он прочитал уже мемуары Ингареда и хочет теперь знать, что это за мальчики такие, которые ходят в женские школы. Ты сам, кстати, «Двухголового стратега» читал?
– Не-а.
– Ууу, многое потерял, прочти обязательно! Автор ее, кстати, о вас, недопацанах, очень хорошо отзывается. Дескать, умные мальчики в женские школы выдавливаются, и потом именно они, в основном, в университеты поступают. Ну, и как оно там учиться? И как ты вообще, Хасла, дошел до жизни такой? Рассказывай, не стесняйся, никто тебя здесь не съест!
Да уж, Хаслису Тигореду было что рассказать этим уверенным в себе пацанам! И каково это, когда тебя заставляют воспринимать себя девочкой и даже говорить о себе в женском роде, и как приходится терпеть унижения от настоящих парней и проходить мимо них, не поднимая глаз и не реагируя на обидные выкрики, чтобы не тронули. Ударить тебя первыми им, конечно, честь не позволяет, но не дай бог тебе огрызнуться! А как еще жить, если ты несостоятелен как пацан, причем еще с детсадовского возраста? Каждый приспосабливается, как умеет.
В детсаду Хаслу, сколько он себя помнил, почему-то всегда тянуло к девочкам. Они позволяли ему играть с ними в куклы и даже порой защищали от буйных сверстников, которых хлебом не корми, а только дай с кем-нибудь подраться. Тихого мальчика даже и наказывать было не за что, и потому настоящим шоком стала для него первая диспансеризация, которую все франгульские дети проходят в пятилетнем возрасте. Испытание физических возможностей в кабинете функциональных исследований выявило его вопиющую слабость в сравнении с ровесниками, а уж проверка на болевую выносливость и вовсе вогнала нежного ребенка в такой ступор, что он потом долго шарахался при одном виде врачебного халата. Пара его одногруппников, между тем, получили добро на занятия по программе первой ступени, были записаны родителями в одну из специальных школ и, даже еще не успев сдать экзаменов, уже почувствовали себя настоящими мужчинами и принялись строить сверстников. Хасла, само собой, оказался в роли парии, его теперь пинали все, кому не лень. Девочки, конечно, продолжали заступаться, и кличка «девчатник» приросла теперь к нему намертво.
Пятилетних воспитанников детсада наказывали уже не шлепками ладонью по мягким
После окончания детсада и поступления в городскую школу жизнь его превратилась в настоящий ад. Девочек теперь рядом не было, пацаны общаться с ним брезговали и в игры не принимали. Всех одноклассников записали теперь в какую-нибудь из Агел, большинство на первый курс, а одного обладателя красных трусов — даже на второй. Хаслу тоже хотели, но он закатил такую истерику, что родители отступились, дескать, пускай еще подрастет. В школе, конечно, проведали, что он никуда не записан, и теперь мальчик окончательно стал для сверстников белой вороной и даже хуже того — грушей для битья! На уроках было еще ничего, но на переменах бедному Хасле приходилось забиваться в угол, чтобы хоть сзади не подошли и молить всех богов, чтобы его не заметили. Но, конечно, и замечали, и вытаскивали, и мутузили чуть не всем классом, и вообще издевались по-всякому. Бедный мальчик даже боялся зайти в туалет, чтобы головой в толчке не искупали. Учитель Хаслы прекратить всю эту вакханалию не мог, хоть и отправлял регулярно заводил на порку. Расписавшись в своем бессилии, он вызвал в школу родителей Хаслы и предложил им перевести мальчика в женскую школу, пока здесь его окончательно не затравили. Отец Хаслы был сперва решительно против и даже впервые в жизни жестоко выпорол сына за бабское поведение. Хасла вопил на весь дом, но возвращаться в прежнюю школу категорически отказывался. Отчаявшись заставить отпрыска вести себя по-мужски, отец плюнул и заявил, что он горько разочарован, он-то думал, что у него есть и сын, и дочь, а оказывается, они обе девчонки. Таким образом, судьба Хаслы была решена, и со второго полугодия его перевели в соседнюю женскую школу.
На новом месте Хасле тоже сперва приходилось непросто. Здесь надо было забыть о своем мужском достоинстве и привыкать вести себя как девчонка. На всю школу был только один мужской туалет, для учителей и гостей заведения, учеников туда, естественно, не пускали. Пришлось ходить в девчачий и учиться писать сидя. Слава богам, он был не единственным мальчиком в школе, к таким здесь уже привыкли и совершенно не стеснялись, правда, и за мальчиков их не считали. Такие же, мол, девчонки, только ходят в брюках. Хаслис научился откликаться на имя Хасла, говорить о себе исключительно в женском роде, не стесняться в раздевалке перед спортивными занятиями, варить суп, шить и штопать не хуже настоящих девчонок. В постижении школьных премудростей он одноклассницам ничуть не уступал, букой не был, и они его обществом не манкировали, принимали в свою компанию, правда, не как мальчика, а как еще одну подружку.
Если в школе ему прижиться удалось, то на улице дела обстояли куда хуже. Каждый встречный пацан норовил прицепиться, и, чтобы не побили ненароком, пришлось заплетать волосы в косу. Руками трогать перестали, но зато оскорбительных насмешек Хасле теперь пришлось выслушивать еще больше. Приходилось терпеть их, сжав зубы, ведь этим крикунам только дай повод пустить в ход кулаки! Ни к одному мальчику, если не считать своих товарищей по несчастью, он теперь подойти просто не осмеливался.
Четвертую по счету диспансеризацию Хасла проходил уже в статусе ученика женской школы, «мальчика-девочки», как почти официально величали таких ребят врачи, или «недопацана» по терминологии уличных мальчишек. Осматривали его на сей раз куда менее тщательно и как-то поверхностно, в отличие от одноклассниц. Будущее репродуктивное здоровье недопацанов явно никого не интересовало, в кабинет функциональных исследований их не посылали, а страшных процедурных по исследованию болевых синдромов в этой девичьей поликлинике, оказывается, не было вообще. Ну, хоть в чем-то ему повезло.