Франчиска
Шрифт:
— А ты почему не покупаешь сигарет? Ведь тебя бросила жена и уехала за пожарным насосом.
— Итальянца жена бросила месяц назад, — тихо сообщил Купша Килиану, впервые за все это время открывая рот. — Ушла к старшине-пожарнику. Натянула макароннику нос.
Хотя Купша старался проговорить это равнодушным тоном, все же в его голосе прозвучала нотка сдержанного злорадства, так как чаще всего он сам оказывался предметом насмешек для итальянца.
— Ты что, итальянец? — спросил Килиан долговязого, который покуривал, лежа на спине и стараясь не подавать вида, будто его трогает, что там про него говорят.
— Я румын из Рымнику-Вылча, — ответил тот. — Отец мой приехал из Италии и женился на румынке.
— Отец у него итальянец, мать — румынка из Рымнику-Вылча, а из него вышел цыган! — раздался невозмутимый
Килиан уже хотел было спрыгнуть вниз и уйти, как вдруг из тесного коридорчика послышалась какая-то перепалка. Особенно выделялись два голоса: один высокий, металлический, другой глухой, показавшийся Килиану знакомым. Потом этот шум так же внезапно прекратился, как и возник, и в спальню ввалился цыган. Не успел он перешагнуть порог, как раздался его бас, который и запомнился Килиану.
— Ишь ты, — заговорил он, мрачно и одновременно испуганно оглядываясь на кого-то, — нашелся еще один такой, придирается! Будто во всем бараке только я и есть, чтобы в твою паршивую сумку лазить! Да отдай ты мне ее задаром, да еще премию вместе с ней — и то не возьму!
Наступила тишина, потом послышался тяжелый топот ботинок и в спальню вошел парень лет двадцати пяти, косая сажень в плечах. Его лоснящееся лицо невольно внушало отвращение. Держа руки в карманах и поводя плечами, он подошел к цыгану с небрежной наглой улыбкой. Схватил его за шиворот и, дернув, оторвал воротник от старенького, заношенного пиджака.
— Вот тебе, пирог капустный! — с презрением сказал парень и как-то удивленно посмотрел на то место, где был воротник.
В дверях стояли еще три каких-то типа и с ленивым любопытством смотрели на происходящее.
— Чего хватаешься за пиджак, ты? Вот я оторву тебе воротник… — защищался цыган, со страхом поглядывая на парня. Сзади кто-то засмеялся — такое угрожающее и в то же время растерянное было у него лицо.
— Эх ты, цыган, пирог капустный! — приговаривал парень, все так же лениво и нагло улыбаясь и меряя его взглядом с головы до ног. Неожиданно он толкнул цыгана и подставил ему ногу. Тот пошатнулся и упал бы, если бы не стена, на которую он налетел. Парень громко расхохотался, засмеялись и те, что стояли в дверях.
— Иди, иди отсюда! — яростно прошипел цыган. — У нас с тобой никаких дел нету…
— У тебя со мной нет, — проговорил парень, опираясь рукой о стену и наклоняясь над цыганом, которому некуда было деваться. — А вот у меня с тобой есть! Уж больно, мне нравятся твои зубы, ну словно… — И тут он завернул такое грубое цветистое ругательство, что рабочие, лежавшие на нарах, рассмеялись.
Парень не обернулся. Он смотрел на цыгана внимательно и даже с состраданием, как на свою жертву, на которой ему предстояло выместить жестокую скуку. Тихо, почти неслышно смеясь, парень протянул руку и медленно, даже с какой-то нежностью, погладил обветшавший пиджачок цыгана.
— Ну и пиджак же у тебя, цыган, черт побери. И где ты его украл? А ну, скажи…
— Иди отсюда! — в бешенстве закричал цыган, отстраняясь от парня со страхом, внутренне весь напрягшись, ожидая удара. За спиной его раздался смех.
Кое-кто из рабочих, отдыхавших на нарах, повернувшись набок, с любопытством наблюдал за этой сценой, громко комментируя ее или притворно журя парня, но тот, наглый, уверенный в своей силе и чувствующий себя хозяином положения, даже не оборачивался в их сторону. Долговязый, сосед Купши, тихо слез с нар и, уперев руки в бока, с интересом смотрел на происходящее. Он переводил взгляд с цыгана на парня, с парня на цыгана. Парень ребром ладони стукнул цыгана по затылку. И в этот момент долговязый с такой силой ударил парня ногой в зад, что тот перегнулся пополам. Тут же выпрямившись, он бросил на долговязого яростный и вместе с тем оторопелый взгляд, а итальянец, равнодушно посмотрев на него, повернулся и, захохотав, пошел к своим нарам.
— Какого черта, дядя Тити, — начал вопить разъяренный парень, — какого черта ты меня ударил? Чего ты лезешь?
Он сделал несколько шагов вслед за долговязым, не зная, ударить ли его или ограничиться только бранью, потому что итальянец имел
— Иди отсюда! Оставь цыгана в покое, ты не умеешь, чего он умеет!
Закинув ногу на нары, он с необыкновенной легкостью поднял свое тело наверх и оказался на постели.
Растерявшийся парень все еще стоял посреди спальни. Долговязый посмотрел на него и, видимо, вспомнив только что происшедшее, разразился громким хохотом.
— Не видал ты, Миту, — обратился он сквозь смех к своему приятелю, которого угощал чужой сигаретой, так и не двинувшемуся с постели, — как я ему дал под зад, ты бы сказал, что это фокстрот. Какой там фокстрот — «халарипу»! Черт бы ее побрал, «халарипу» эту!
— Приходи завтра ко мне часов в девять! — сказал Килиан Купше, спрыгивая с нар.
Махнув рукой, он попрощался с итальянцем и вышел из барака.
В девять часов Купша появился перед домом, где находился кабинет Килиана, втайне надеясь, что тот передумает и его снова примут на работу. В половине седьмого он, как обычно, подошел к столовой, где всегда собирались «наружные» рабочие, но Войкулеску его даже и не заметил. И вот уже полчаса, как он ждал Килиана. Наконец тот появился. Вместе с ним, были еще двое: один, по всей вероятности, мастер, уже пожилой, сухой и высокий, в синем халате, другой — молодой рабочий, которому не было и двадцати, блондин с красивым, привлекательным лицом, но такой тощий, словно больной туберкулезом.
— Ты все здесь стоишь? — спросил Килиан, едва посмотрев на Купшу. Выражение лица его было равнодушным и чуть рассеянным. — Почему ко мне не поднялся? Ну, пошли!
Килиан зашагал вперед, слушая на ходу мастера, Купша двинулся вслед за ними. Какое-то чувство безнадежности и возмущения Килианом охватило его. Однако он не решался повернуть назад и послать все к чертям. Гораздо сильнее, чем надежда, что Килиан раздумает и разрешит ему вновь приступить к работе, надежды, которая теперь лишь едва-едва теплилась в нем, Купшу удерживала и поражала манера поведения Килиана. Во-первых, Купша чувствовал, что Килиан ведет себя с ним, с Купшей, точно так же, как с любым другим человеком на заводе. И с самого первого момента, когда Купша заметил и осознал, что Килиан будет себя так вести с кем угодно, кем бы человек ни был, откуда бы он ни появился, именно эта «ровность» и пугала Купшу, ибо она означала или невиданное равнодушие и безразличие, или необычайную силу. Во-вторых, в отличие от всех больших и маленьких начальников, которых довелось встречать Купше, а под начальниками Купша, естественно, подразумевал тех, кто имел ту или иную власть над людьми, так вот в отличие от всех них Килиан не пытался каким-нибудь образом встать на равную ногу со своими подчиненными. Другие, как заметил, вернее, почувствовал Купша, в силу того, что они поставлены чуточку выше над остальными, все время стараются быть фамильярными с окружающими: смеются над каждым пустяком, обращаются ко всем на «ты», трясут руки, хлопают по плечам, внимательно выслушивают всякие глупости, пустяки и ложь, прекрасно сознавая, что все это глупости, пустяки и ложь, но все равно терпеливо слушают, вызывая к себе этим в большинстве случаев только неуважение. Особенно наглядно это самоуничижение выступало тогда, когда нужно было соблюсти справедливость. Все эти начальники то под влиянием гнева, то просто из-за невнимания совершали те или иные мелкие несправедливости, на которые можно было бы вообще не обращать внимания. Но, как это ни странно, подобные несправедливости больше всего затрагивали самих начальников, и для того, чтобы загладить их, они начинали еще больше заискивать или в беспричинном гневе усугубляли свои ошибки. Килиан же вел себя совершенно иначе, он был одинаков со всеми. Он не старался завоевать доверие людей, наоборот, очень часто, казалось, пренебрегал доверием и вниманием, которые оказывали ему. Килиан ни на мгновение не унижался, а вел себя естественно, настолько естественно, словно он был всегда наедине с самим собой. Купша никак не мог понять подобного поведения и потому настолько удивлялся, что не верил в его естественность. Когда он видел, что Килиан идет по громадному заводу так же, как он, наверное, ходит по своей комнате мимо постели, это приводило его в страшное замешательство.