Франчиска
Шрифт:
— Я не хочу, чтобы ты жертвовала собой ради меня, — ответил он безо всякой улыбки, но быстрый взгляд, который он бросил на Франчиску, как бы говорил, что ему все это смешно.
— Почему ты живешь врозь со своей женой? — спросила она, продолжая играть камешками. — Она такая невыносимая женщина?
Килиан вновь взглянул на Франчиску и пожал плечами.
— Ты опять не отвечаешь? — продолжала она. — Или молчание у тебя имеет особое значение? Может, оно служит ответом? Хорошо, — быстро приняла она решение. — Мне все равно, что означает это молчание, на которое я все время натыкаюсь. Я заставлю тебя радоваться тому, что ты находишься рядом с умным человеком… Да, да, — подтвердила она, выкладывая из камешков длинный изгибающийся хвост какого-то странного доисторического животного. — Я буду разговаривать с тобой, не претендуя на то, чтобы
— Здесь почти неприлично, — проговорила Франчиска, поднимаясь с камни и оглядываясь вокруг. — У меня такое ощущение, что все здесь создано для того, чтобы скрыть постыдную страсть, которая имеет весьма ограниченное право на существование.
Они вышли из парка и пошли вверх по бульвару, запруженному народом. Вверх и вниз мчались трамваи с таким грохотом, словно распахнулись двери кузнечного цеха; устало и безнадежно сигналили машины, на которые толпа не обращала никакого внимания, переплеснув за границы обоих тротуаров, двигаясь в широких лучах света, лившегося из витрин, окон ресторанов, от кинореклам. И никто не замечал над головой крутого фиолетового купола неба. Выстояв длинную очередь за билетами, они попали в кино. В зале они стали свидетелями маленького происшествия: две женщины поссорились между собой. Одна из них, неведомо из-за чего, дернула за ухо мальчишку лет девяти, а мать, вступившись за своего ребенка, награждала ее такими эпитетами, которые по своей грубости далеко превосходили физическое наказание, доставшееся шалуну.
Шел французский фильм, имевший успех у широкой публики благодаря пикантным любовным сценам. В зале было очень жарко, тесно, многие стояли, прислонившись к стенам, громко комментируя происходящее на экране. Килиан шумно дышал, все время ерзал на стуле, который под его тяжестью раздражающе скрипел. Все это нервировало Франчиску. Несмотря на жару она была неподвижна и спокойна. В двух трагических захватывающих эпизодах публика громко смеялась, смеялся и Килиан, из-за чего Франчиска почувствовала вдруг к нему острую антипатию. Ее молчаливая неприязнь была настолько велика, что Килиан ощутил ее и перестал смотреть фильм.
— Я хочу уйти! — неожиданно заявила Франчиска.
Не дожидаясь его ответа, она поднялась и вышла, заставив весь ряд подняться на ноги. Килиан последовал за ней, не понимая, что произошло, и намереваясь тут же вернуться обратно. Когда они вышли на улицу, он с удивлением увидел, что Франчиска улыбается.
— Я думала, что ты останешься, — сказала она, — потому так быстро и вышла. В воздухе как будто пахло кровью. Ты этого не почувствовал?
Теперь они спускались по бульвару вниз и скоро оказались у здания юридического факультета. Килиан пригласил ее в маленькую закусочную, называвшуюся «Факультетский буфет». Войдя в помещение, они оказались в той же удушливой атмосфере, из какой только что вырвались. Все столики были заняты, с трудом отыскали они место в глубине помещения на некотором возвышении, отделенном от остального зала балюстрадой, куда нужно было подняться по деревянным ступенькам. Здесь расположилась целая семья: отец, мать и две девочки, четырех-пяти лет, но они вскоре ушли, оставив Франчиску и Килиана почти одних. Остался только бедно одетый старик, сидевший за их столиком. Он пил цуйку и изредка поглядывал на них маленькими желтыми глазками. Килиан хотел заказать вина и закуску, но Франчиска так категорически произнесла: «Ром!», что он чуть не расхохотался.
Обслуживала их очень красивая женщина
— Что за народ собрался здесь! — заметила Франчиска, глядя с возвышения вниз. — Все в каком-то напряжении, будто охвачены паникой…
— Может, все они выбежали из зала, где возник пожар, — подхватил Килиан, повторяя ее мысль.
— Вот-вот, именно так! — согласилась она, и глаза ее заблестели.
Нахмурившись и не обращая внимания на иронический взгляд Килиана, Франчиска смотрела вниз, на людей, заполнивших зал, которые громко переговаривались, пили, пели песни, клевали носом. Прошло несколько минут, а Франчиска все так же напряженно глядела в одну точку. Килиан взял ее за руку. Она подняла глаза и с таким удивлением посмотрела на него, словно только что пережила внезапный провал памяти. Килиан не шевельнулся, и они так и застыли, подобно деревенским молодоженам на плохой фотографии, снятым на фоне картонных ширм, украшенных двойным бордюром из рогов изобилия и гирлянд, между которыми асимметрично расположены амурчики. И вдруг на фоне этой «фотографии», серой, выцветшей и потрескавшейся, послышался смешок сидевшего напротив старика, прозвучавший так, как будто кто-то постучал вилкой о нож. Франчиска быстро выдернула руку и посмотрела на старика так же внимательно, как она рассматривала сидевших внизу, в зале.
— Странно, — произнесла она без всякого перехода, — вы очень похожи на моего дедушку, который был учителем в Блаже.
Она продолжала внимательно, но с уважением изучать старичка, но тот, бросив на нее быстрый конфузливый взгляд, вызывающе отвернулся. Франчиска слегка покраснела, а Килиан произнес:
— Мы и пяти часов не провели вместе, а ты начинаешь смущаться…
Франчиска перевела взгляд на него, ожидая, что он скажет дальше.
— Я хочу сказать, — продолжал Килиан и на секунду смешался, — что больше не буду обращать внимания на то, как ты выглядишь… Первое впечатление, которое ты произвела на меня, когда я тебя увидел за столом с пирожными и прохладительными напитками, начало как-то тускнеть!..
— Ты мне об этом уже говорил час тому назад…
— Правильно. Ты меня спросила, нравится ли мне, как ты выглядишь, и провела рукой по плечам и…
Тут Килиан в нерешительности запнулся — он хотел сказать: «И вдоль всего тела». Эта неожиданная нерешительность Килиана, всегда владеющего собой, заставила Франчиску вздрогнуть. В эту минуту она остро сожалела о той неприязни, которую испытывала к нему в переполненном и душном зале кинематографа, о том, что хотела убежать от него.
— Ты мне ответил, — заговорила она быстро, боясь, что он не догадается, что же происходит с ней, — ты мне ответил, что не можешь осознать, потому что все стало туманным. Да, ты именно так и сказал: «Все теперь взволновалось».
— Думаю, что взволновалось навсегда, — отозвался он с беспокойной улыбкой. — Еще час тому назад я ничего не различал. Теперь же постепенно начинают вырисовываться… лицо, ресницы, линия шеи… такие, какими я их буду видеть всегда!
— Это уже на что-то похоже! — засмеялась Франчиска. — Начало такое, будто ты заявляешь свои права на меня! Я кажусь тебе красивой, значит, привлекательной?
— Да, — ответил Килиан, не понимая, чему она смеется, — ты становишься красивой!
— Поэтому ты и схватил так грубо мою руку? — спросила Франчиска, все еще смеясь и искоса поглядывая на старичка, который продолжал сидеть отвернувшись.
— Я не хотел тебе сделать ничего плохого.
— Во всяком случае, я думаю, что ты с трудом удержался, чтобы не хлопнуть раза два меня по спине… этой широкой, словно лопата, ладонью! — Франчиска продолжала смеяться и глядеть на старика, который, казалось, был весь поглощен тем, что видел где-то в углу зала. — Как бы там ни было, — продолжала она слегка насмешливым тоном, — после твоих слов я снимаю с себя всякую ответственность за бурю чувств, которую вызвала сама, потому что не я делаю это… Я, подлинный мой облик, затуманился, стерся, и вместо него, вместо действительности появился нежный облик, привлекательный, лишенный жестокости… Я, Франчиска, фельдшерица, всего лишь постамент для этого образа. В том, что ты говоришь, Килиан, есть что-то оскорбительное. Ты что же, выдумываешь меня заново?