Фрам — полярный медведь
Шрифт:
У берега билась старая тюлениха, стараясь короткими толчками ластов выбраться из воды на помощь детенышу. Когда ей наконец это удалось, Непоседа уже был высоко, на половине подъема: волочил за собой добычу.
Мать жалобно застонала. А медвежонок с довольным урчанием принялся за еду: он праздновал свой первый охотничий успех.
Потом облизываясь, сытый и гордый, завертелся вокруг Фрама.
Фрам же старался не глядеть на него, чувствуя в эту минуту, как что-то навсегда отдалило его от маленького жестокого друга, бессознательно жестокого, потому что закон ледяной пустыни требовал
Вскоре у Фрама появилась новая причина для серьезных размышлений. И на этот раз решающая.
Он спал, растянувшись на солнце, и видел, как всегда теперь, сон о далеком, покинутом им человеческом мире.
Непоседа куда-то запропастился. Когда Фрам засыпал, медвежонок улегся с ним рядом. Теперь его не было.
Хрустнув суставами, Фрам поднялся и принялся за поиски. Глянул направо — нету, налево — нету. Он спустился в распадок, где по ледяному дну сочилась тоненькая струйка талой воды, и остановился, ошеломленный.
Непоседа спрятался здесь, чтобы беспрепятственно разучивать цирковые номера Фрама. Отдавал честь, танцевал вальс, добросовестно старался проделать сальто-мортале. Падал с разбегу то на нос то на спину. Неудачи не останавливали его. Он упрямо повторял все сызнова и опять катился кубарем по льду.
Почувствовав на себе взгляд Фрама, медвежонок радостно заурчал. Возможно, он ждал от него похвалы, и двинулся навстречу ему на задних лапах, комично раскланиваясь и кружась в вальсе. Потом остановился и козырнул, приложив лапу к виску. Его взрослый друг, думал он, не мог не порадоваться успехам такого талантливого и прилежного ученика.
Но взрослый друг схватил его за шиворот, поднял в воздух и принялся безжалостно шлепать. И не раз, не два, а несколько десятков раз кряду опустилась лапа Фрама на спину малыша.
Тот корчился, рычал, скулил. Но Фрам продолжал тузить его, пока не устал. Потом повернул его к себе мордой и влепил ему дюжину оплеух.
Когда же он наконец отпустил медвежонка, Непоседа плюхнулся на снег, как мешок, и не мог даже скулить.
— Понял теперь? — гневно урчал Фрам. — Можешь делать все, что тебе угодно. Устраивай свою жизнь по здешним законам. Но не превращайся в такого же клоуна, как я! Этого я ни за что не допущу. Одного паяца довольно Заполярью!
Медвежонок ползал у его ног, ластился к нему, просил прощения, сам не зная за что.
Потом, испуганный, побрел вслед за Фрамом, сохраняя почтительное расстояние. Остановится Фрам, остановится и он. Двинется Фрам вперед, двинется и он.
Медвежонку хотелось умилостивить своего взрослого друга, добиться прощения, но за что?
Протоптанная ими в снегу стежка вела к берегу.
Фрам шел, задумчиво опустив голову.
В нем созрело решение. Он принял его не без горечи: предстояло расстаться с единственным существом его племени, с которым он сблизился в этой пустыне. Но так будет лучше для медвежонка. Непоседа будет предоставлен самому себе. Смышленый, отважный, вполне подготовленный к самостоятельной жизни в родном краю, он со временем станет хорошим охотником. Это видно
Оставшись с ним, малыш наверняка превратится в клоуна. В никчемного медведя, глупого Августина полярных льдов.
Фрам ускорил шаг.
Сверху, с высокого берега, перед ним открывался необъятный зеленый океан, по которому плыли к горизонту, из неизвестности в неизвестность, как таинственные галеры без парусов, без руля и без гребцов, большие и малые льдины.
Одна такая льдина причалила к берегу и зацепилась за выступ скалы, раскачиваясь на волнах, готовая уплыть дальше. Она, казалось, ждала его.
Фрам, не оборачиваясь, соскользнул вниз, прыгнул на нее и оттолкнулся лапой от скалы.
Льдина качнулась, повернулась, подхваченная течением, вышла в открытое море и устремилась туда, куда плыли остальные ледяные галеры без парусов, без руля и без гребцов. На ней, повернувшись спиной к острову, плыл одинокий, взъерошенный белый медведь.
Наверху, на высоком берегу, бегал взад и вперед, скуля и вытягивая шею, медвежонок. Он звал Фрама назад, просил взять его с собой.
Но Фрам, белый, как его льдина, не оборачивался.
Малыш остановился, слившись с ледяным берегом. Он уже не жаловался, а только смотрел вслед уплывавшей льдине и белой тени на ней. Она становилась все меньше и меньше, пока наконец на растаяла на зеленой линии горизонта.
XV. НАНУК
Океан был пепельно-зеленым, студеным и страшным. О приветливой, веселой синеве теплых морей в нем не было и помина.
Даже при ослепительном свете полярного солнца во время полугодового полярного дня красота Ледовитого океана остается суровой, дикой и полной тревоги. Так, по крайней мере, говорят все побывавшие там путешественники.
На сколько бы времени их ни заносило в эти неприютные просторы, вначале их всегда поражало необыкновенное величие редкого зрелища. Его новизна. Его трепетная красота. Неподвижно стоящее в небе солнце. Лучи, играющие на серебряной ряби. А кругом ровный, водный горизонт, без единой полоски суши.
Не видно ни корабля, ни лодки. Нигде ни души. Лишь безбрежность зеленых вод, по которым, влекомые течением, скользят к югу ледяные горы — таинственные галеры без парусов, без руля и без гребцов.
И редко когда от одного края горизонта до другого перечеркнет небо, шелестя крыльями, стая невесть откуда и куда летящих птиц.
Во всем этом есть красота. Непонятная, тревожная.
Вначале путешественник заворожен. Но уже через неделю красота эта начинает тяготить его, нагнетая в душу безысходную жуть. Превращается в муку, в давящий кошмар.
Все то же неподвижное солнце среди неба. Все то же сверкание лучей в чешуйках ряби. Все те же пустынные дали. Все те же льды, плывущие из одной неизвестности в другую. Утомленный однообразием этого зрелища глаз требует перемены.