Фрам — полярный медведь
Шрифт:
Их все больше сковывал мороз.
— Эгон, ты еще чувствуешь руки?
— Нет, Отто, давно уже не чувствую. Ни рук, ни ног…
Им приходилось кричать: из-за воя пурги они не слышали друг друга. Усилие это было мукой для изнуренных, обессилевших людей.
— Хлопай в ладоши, Эгон! Хлопай, не переставая, в ладоши. Шевели пальцами, разгоняй кровь! Если кровь застынет — конец!
Его товарищ только простонал в ответ. Некоторое время оба молчали. Слышалась лишь дикая свистопляска пурги, тараном бившей в торос, под которым они искали защиты, и крутившей смерчи из стеклянистой снежной
— Эгон… Слышишь, Эгон? Я думаю о том, что меня дома ждут двое ребят. Никогда я их больше не увижу! Никогда… Марии скоро будет два года. Через две недели… Она забудет слово «папа». Слышишь, Эгон? Она забудет слово «папа»…
Эгон попробовал ответить, но пурга заткнула ему рот, залепила глаза. Да и стоило ли говорить? Что он может сказать?
И его дома ждет дочка. Может, она сейчас греется у открытой печки и думает об отце: «Что-то он теперь делает, мой папа?» Или разучивает экзерсисы на фортепьяно… Она уже большая. Ей минуло семь. Ходит в школу. Ее фотография спрятана у него под крышкой часов. Но к чему сейчас все эти воспоминания? Все потеряно! Разумнее просто ждать смерти, потому что спасение невозможно; оно не может прийти ниоткуда, ни от кого.
Неделю назад под ними вдруг треснул лед. То, что последовало, приготовило им эту приближавшуюся теперь смерть. Лед словно по велению злых духов разверзся. Нарты, собак, ружья и патроны, меховые спальные мешки и мешки с провизией — все поглотила зеленая пучина океана… В тот же миг полынья закрылась, а они остались в чем были, в легкой одежде, без оружия, на пустынном ледяном поле.
Сперва они обменялись полными ужаса взглядами. Смерили глазами дали, небо с высоко стоявшим солнцем. Потом к ним вернулось мужество — они были не из тех, что сдаются без борьбы.
— До берега двое суток хода, — сказал Отто. — Мы шли оттуда двое суток, не торопясь. Если мы тронемся сейчас же и будем идти, без остановки, есть надежда дойти. Приключение, как многие другие. Будет о чем рассказывать дома. Вспомни Нансена. Сколько он вытерпел, в каких только передрягах ни бывал, а надежды никогда не терял. Небо ясное. Сорокавосьмичасовая прогулка без еды и без отдыха тебя, я думаю, пугает так же мало, как и меня, Эгон. Верно? Мы с тобой бывали в худших переделках.
Они были закадычными друзьями и занимались охотой на белых медведей.
Уже много лет они охотились вместе в полярных льдах. Жили в разных городах, а встречались всегда в одном и том же порту перед самым отплытием на Север. Потом пять, а иногда и шесть месяцев жили жизнью, неизвестной соотечественникам в далеких городах. Приключения, опасности, общие радости и успехи связали их тесной дружбой, сделали братьями.
Рыболовное судно доставляло их на остров, где водились белые медведи. Они построили себе там хижину и из года в год находили ее нетронутой. Она их ждала. Там у них были теплые меховые постели и вдоволь провизии, были лампы и книги. Тут же была устроена кладовая шкур, а рядом — клетка для белых медвежат.
Корабль высаживал их на берег в начале полярного дня
Но промысловое судно неизменно заходило за ними и ждало их у острова в конце каждой полярной осени, перед тем, как начинались вьюги и океан покрывался ледяным панцирем. В этом году добыча была богаче обычного, кладовая набита мехами, а в клетке сидели три белых медвежонка.
До прихода корабля оставалось еще две недели. Время проходило незаметно. Друзья строили планы на те шесть месяцев, которые им предстояло провести дома, в теплых странах. Там их ждут дети, которым они будут рассказывать о своих удивительных приключениях. Этим летом они привезли с собой в Заполярье радиоприемник и часто слушали голоса далекого мира. Концерты, хоровое пение, известия о разных празднествах и переменах правительств. Собаки у них были сытые, гладкие и веселые: сибирские псы, привычные к морозу и нартам. Ничто, казалось, не угрожало благополучию охотников.
Год этот отличался редким изобилием дичи; охота была успешной.
Оба мечтали о теплых морях, на берегах которых цветут апельсинные деревья и зреют сочные золотистые плоды. Оба стосковались по дому, по детям, садам, где благоухают розы.
Особенное нетерпение выказывал Эгон. Ему казалось, что они с Отто обленились и начинают жиреть.
— Почему бы нам не отправиться в дальний конец острова? — предложил он товарищу. — Ведь нам здесь сидеть еще целых две недели. Почему бы не провести кое-какие наблюдения и исследования? Научные общества скажут нам спасибо… А то живем как пенсионеры!..
— Будь по-твоему! — согласился Отто.
Они всегда понимали друг друга с двух слов.
Приготовления длились недолго: положили белым медвежатам в клетку корма на неделю, погрузили на нарты провизию, ружья, патроны, запрягли собак и пустились в путь. Все предвещало приятное и веселое путешествие. Никаких хлопот и осложнений не предвиделось.
Недалеко от их острова лежал другой, поменьше. Там они еще издали увидели в бинокль двух разгуливающих у берега медведей.
— Эти будут наши! — сказал Эгон, радостно потирая руки.
— Ну-с, господа белые медведи, готовьтесь расстаться со шкурой! — прибавил Отто. — Мы сейчас пошлем вам по маленькой пульке, от которой у вас зачешется в ушах.
С острова на остров перешли по льду. Охота удалась на славу. Два выстрела, два убитых медведя, две навьюченные на нарты шкуры.
А как насчет ученых наблюдений?
Ими была исписана целая тетрадка. Нет, друзья не потеряли времени зря!
Беда подстерегала их на обратном пути. Лед треснул, и открывшаяся полынья поглотила и собак, и нарты с провизией, ружьями, патронами и еще теплыми шкурами. Поглотила и тут же закрылась, как ящик, ледяной крышкой.