Форсайты
Шрифт:
– …за одним моим родственником.
Тайну не дали открыть более важные узы. Момент был упущен, Флер продолжала, согласно этикету:
– Вы должны познакомиться с моей свекровью! Это сеньор Баррантес, друг моей мамы. Он – из Аргентины.
– Как поживаете? – сказала Вдова. – Удивительная женщина! Никак не думала, что она там была.
С поразительной для новичка прытью Баррантес подхватил ее тон:
– Я познакомился с миссис Форсайт в Париже, леди Монт. Но сам я действительно из Аргентины, – он склонился над ее рукой.
– Вы говорите по-испански? – спросила Вдова.
Баррантес
– Тогда расскажите нам об этих… существах.
После такого начала компания Флер, состоявшая сперва из троих, потом – из двоих, увеличилась до четверых.
Баррантес был человек образованный, как сказала бы Уинифрид Дарти – «истинный лондонец», легкий, занятный, красноречивый. Ни один посетитель не пожелал бы лучшего гида; и маленькое общество двинулось по оставшимся залам.
Там был один-единственный Пикассо – голубого периода, конечно, – и одинокий Миро, ничем не примечательный. Аргентинец прошел мимо них, слегка поцокав языком. Флер заглянула в каталог и в графе «владелец» увидела его имя.
Экспозицию они прошли легко, не уставая. В последнем зале висела большая, во всю стену, картина – «El Jaleo» [52] Джона Сингера Сарджента, и остаток их внимания привлекли кружащиеся алые подолы.
– Язык парижских салонов! – одобрительно сказал Баррантес.
Флер заметила, что подхватывает его тон.
– А какое движение! Юбки просто шуршат.
– А напряжение какое! – серьезно продолжал он, словно картина и впрямь его поглотила. – Я бы сказал, это – страсть ожидания.
Флер отвела взгляд.
– Страсть ожидания, – задумчиво повторила Вдова. – Как верно!..
Глава 4
Что такое истинный Дарти
Уинифрид Дарти ничуть не хотела бы отказаться от светских выходов, хотя оставалось всего несколько недель до ее восемьдесят первого дня рождения. В сущности, ей и жизнь была бы не дорога, если бы пришлось отказаться от книжки-календаря, которая была ей путеводителем по жизни. Однако в галерею вместе с компанией Флер пойти не удалось – палец на ноге разболелся (она попыталась шугануть кошку с лестничной площадки), – и вот это она воспринимала как жестокое лишение. Такое чувство возникало не потому, что она не увидит форсайтовского Гойю, – картину своего брата она не видела с 1927 года, когда его коллекцию перевезли в Национальную галерею, и относилась к ней равнодушно; скорее ее огорчало то, что исподволь прочитывалось за этим отказом: она, всегда так крепко державшаяся за жизнь, начинает выпадать из жизни и ее событий. А большего ужаса Уинифрид и представить себе не могла.
Чувство обездоленности еще удвоилось, когда к ней пришел врач – как раз после того, как она наконец смирилась с мыслью, что не будет в галерее, побережет больной палец, а то еще не удастся поехать в Уонсдон. Доктор настойчиво рекомендовал, чтобы нога была в покое еще неделю, и когда он покинул свою пациентку, она была похожа на ребенка, потерявшего монетку и нашедшего потом фальшивую. Как только врач удалился, Уинифрид призвала Миллер. Наперекор благоразумным доводам, госпожа настояла на том, что посидит в гостиной, – и сидела там, погрузившись в мрачное раздумье,
Уинифрид подставила сыну напудренный лоб, чтобы он утешил ее поцелуем.
– Мерзкая штука старость! – пожаловалась она, глядя снизу вверх на Вэла. Облокотясь на каминную полку, тот сверил каминные часы из позолоченной бронзы со своими карманными и обнаружил, что они отстают на две минуты. Рядом с часами он заметил белую лакированную шкатулочку, которой никогда прежде не видел. – Самая мерзкая!
– Что врач сказал?
– Не очень много. – Платя ему фунта по два за слово, Уинифрид предпочла бы, чтобы он был поразговорчивей. – Ну, сказал, что такие переломы плохо заживают.
– Это и я бы сказал! Когда такое бывает с лошадью… – Вэл взглянул на мать и осекся. Она вряд ли хорошо воспримет такое сравнение, тем более что ее давно не выгуливали. – Что ж, не так уж плохо. Холли надеется увидеть тебя в субботу.
– Знаю, дорогой. Просто ужас… Почти никто не приедет. Сможет она найти замену – вот так, экспромтом?
– Ничего, постарается. В первый день будет только наша семья. И Александр, конечно.
– Да, – мрачно проговорила Уинифрид, сожалея о будущей потере так, словно она не менее реальна, чем больная нога. – Я буду ужасно скучать…
– А это что такое? – Вэл взял лакированную шкатулку и повертел ее в руках. – Что-то новенькое?
– Нет, довольно старое. Понятия не имею, что это. Смизер оставила мне по завещанию.
– Не могу открыть – наверно, покоробилась. Ты уже пыталась?
– Все перепробовала, дорогой. Миллер даже предложила подержать ее на пару. Я, конечно, не позволила. Да, старая лакированная шкатулка – но довольно симпатичная, правда? По-моему, и довольно ценная… Надо будет найти подходящее место, где-нибудь наверху. Нельзя же ей вечно стоять на каминной полке!
Вэл поставил шкатулку назад, на временное место.
– Бедная старая Смизер, хорошая была женщина…
– Да. Я растрогалась, когда Роджер мне это привез. – Воспоминание о том дне навело Уинифрид на другие мысли. – Кстати, ты не слышал, как Сентджон Хэймен сострил про Александра? Довольно зло. Он взял ему кличку из песни… – и она сообщила сыну остроту их молодого родственника.
Вэл рассмеялся.
– «Южноамериканский Джо»? Да, неплохо. Честное слово, Александру бы понравилось. Мы с ним ужинаем сегодня у меня в клубе, расскажу-ка я это, а?
Уинифрид заметила, как сын поднял бровь, и поняла, что он ее поддразнивает. Тут дверь гостиной, и до того не совсем прикрытая, распахнулась совсем и Миллер объявила:
– Мистер Баррантес, мадам.
Выражение тонкого лица было просто безукоризненным, хотя за минуту до этого, еще в холле, гость, улыбаясь одними глазами, поднес палец к губам, чтобы горничная не докладывала о нем, пока хозяйка не кончит рассказывать о его прозвище.
– Александр! – воскликнула Уинифрид так радостно, будто ее монетка неожиданно нашлась или, по крайней мере, ей попалась другая, тоже настоящая.