Форсайты
Шрифт:
Он уже почти добрался до Ричмонда, когда сообразил, что выбрал кружной путь в Кингстон. Застарелая привычка, подумал он. Ведь Робин-Хилл совсем рядом! Тут завыли сирены. Вопль злого духа, бродящего в ночи. По небу на востоке заметались прожекторные лучи. В Ричмонд-парке зарявкали зенитки, и в такт им завыли местные собаки.
Джон поехал быстрее. До завода оставалось всего несколько миль. И ничто не помешает ему добраться туда – даже воздушный налет, который, возможно, был нацелен именно на него. «Форсайт всегда прорвется!» – сказал он себе и мрачно улыбнулся, наклоняясь вперед.
Внезапно он различил странный
Звуковая волна ударила в него, заставила развернуться поперек шоссе; но, кроме него, других идиотов за рулем не нашлось, и на него никто не налетел. Джон все еще поздравлял себя с благополучным исходом, когда все кругом стало ослепительно белым, словно у самого его лица включили лампу-вспышку. Шоссе перед ним вздыбилось. Он резко свернул к обочине, но падающее дерево опередило его… Удар он ощутил лишь смутно, как когда ударяешь онемевшим кулаком – один раз он это испытал еще совсем малышом… Затем вернулась темнота, но какая-то иная, наползающая на все… заливающая ему глаза… голову…
Глава 8
Голос в ночи
Все выздоравливающие летчики вернулись в дом, когда дали отбой. Все были целы и невредимы. «Еще парочка «Фау-два», решили все, взорвалась где-то между Робин-Хиллом и Ричмондом. По выражению мистера Эдди, швейцара и мастера на все руки (клаустрофобия мешала ему спускаться в бомбоубежище), «это было почище всякого фейерверка». Не прошло и часа, как в доме воцарились обычные ночные тишина и порядок.
Флер собралась уезжать, как вдруг услышала шум во внутреннем дворе. Она уже позвонила Майклу, что выезжает, надела пальто и шляпу, еще разговаривая с ним, и, позевывая, натягивала перчатки, когда до нее донесся сигнал машины «скорой помощи». Она вышла из своего кабинета – когда-то кабинета молодого Джолиона – и увидела, что на пороге открытой входной двери ее кастелянша спорит с шофером.
– В чем дело?
– Я ему объясняю, миледи, а он настаивает…
– А я ей говорю: ближе ничего нет, – перебил шофер, для убедительности еще повышая голос, хотя и так его могли слышать все. Холодный воздух вливался мимо них в дом.
– Он привез гражданского: несчастный случай на шоссе, говорит он.
– У нас ведь не больница, – сказала Флер шоферу. – Почему вы не отвезли его в Ричмонд?
– Я ей уже пять минут толкую: шоссе вокруг все разворотили. Мне больше ехать некуда.
– А пункт Красного Креста?
– Проехать можно, но на дорогу час уйдет. А я не думаю, чтоб он час протянул, если ему сейчас помощь не оказать. Он обгорел, и его здорово по голове стукнуло, сразу видно.
– Так у нас же нет необходимого оборудования, – опять начала кастелянша, но Флер ее перебила:
– Несите! Сделаем все, что сможем.
Расстегивая перчатки, Флер пошла назад к себе в кабинет. Как ни тщательно она подбирала свой штат, ей пришлось убедиться, что в критические моменты ни у кого нет и десятой доли ее способности трезво мыслить. Она не сомневалась, что, проведя полчаса у телефона, сумеет найти, куда бы его взяли
Траскотт приехал меньше чем через четверть часа – тон его нанимательницы подействовал на него куда больше, чем то, что он услышал от нее про случившееся. Флер отправила его наверх, а сама продолжала звонить. Как она и предполагала, еще до истечения получаса ей удалось найти три места, где были готовы взять пациента при условии, что она обеспечит транспортировку. Положив трубку, она опять надела пальто и тут увидела в дверях Траскотта.
– Ну, как новый пациент? – спросила она приличия ради, беря шляпу и перчатки.
– Плохо, леди Монт. Очень плохо. Вы не останетесь?
– Нет. Разве нужно? Я распорядилась, чтобы Эдди отвез его в пункт Красного Креста, как только вы разрешите.
– Боюсь, это невозможно. У него тяжелые ожоги на груди и плечах и сотрясение мозга. Не исключена травма позвоночника. Точно я не знаю, но в любом случае не могу санкционировать перевозку.
– Так что вы предлагаете сделать нам?
– Я проследил, чтобы ожоги и ссадины были перевязаны и чтобы его устроили как можно удобнее. Но что еще… откровенно скажу, я не знаю.
– Ну, так его необходимо перевезти! Вы могли бы поехать с ним…
– Нет смысла. Видите ли, миледи, у нас есть все необходимое. Беда в том, что в подобных случаях никакой специалист не способен сделать что-либо существенное. Все зависит от самого пациента – от его сил и того Бога, в которого он верует.
Флер поняла выражение в усталых глазах Траскотта. Он был прекрасным врачом (иначе она не заручилась бы его услугами), но власть тут принадлежала не ему. И он таким образом молча напомнил ей, кто у кого в подчинении. Если ночью тут умрет случайный раненый, ответственность лежит на ней, а не на нем. Она с коротким вздохом бросила шляпу с перчатками назад на стол и сказала, что хочет видеть пациента.
Жизнь не подготовила Флер к тому, что ей предстояло увидеть. Она молча поднималась по лестнице – в тот момент нечто самое обычное, – а это совершался переход от одной жизни к совсем другой. Она шла за доктором мимо комнат, где выздоравливающие спали, читали при свете настольных лампочек или в наушниках слушали радио. Ничего примечательного, ничего, что могло бы подготовить к ожидающему впереди. И Флер ни к чему не готовилась. Она просто вошла следом за Траскоттом в дверь в конце полутемного коридора, а когда сиделка посторонилась, увидела пациента на белоснежной постели.
Это был Джон.
В ее мозгу безответным вихрем пронеслись всякие «почему?» и «каким образом?» Понять нельзя было ничего – да и зачем? Так решила она секунду спустя. Джон здесь и нуждается в ней. Вот и все. Она крепко ухватилась за косяк у себя за спиной и смотрела, точно каменная, как Траскотт снова производит осмотр, а когда не выдержала, вышла в сумрак коридора.
Доктор последовал за ней через минуту, и Флер потребовала у него подробнейшего отчета: диагноз, прогноз, какое лечение, если оно есть. Что именно не так, какие меры уже приняты, и какие еще можно принять. Не зная, откуда у нее берутся силы, она слушала и запоминала каждую мелочь.